Я сидел на мху, упираясь спиной в ствол поваленного дерева. Если честно… я не смог уйти. Оставить Архипа…

И, пытаясь хоть как-то занять себя, чтобы отвлечься, я, сам того не понимая, рыл пальцами землю. Ямки-то были… ого-го! Только вот это никак не помогало.

Я всё равно смотрел на брезентовый полог, под которым возился Борис Михалыч, и считал про себя… сколько времени прошло. Гадал, сколько ещё нужно… чтобы Михалыч вышел и сказал: готово! Он будет жить!

Только вот звуки, которые доносились из-под полога, говорили об обратном. Там были и крики Архипа, которые тот не мог в себе держать, тяжёлое сопенье Зыкова и Гриня, державших его, а ещё голос Бориса Михалыча:

— Держи его, мать твою! Держи ноги!

И Дашин голос, срывающийся на хрип:

— Я держу, держу!

— Он… давай, дави!

Что давить… куда давить? Что там происходит?

Я смотрел на свои руки. Они были грязные, в засохшей болотной тине. Я содрал с ладони присохший кусок коры и отшвырнул его в воду. Лес вокруг нас жил своей жизнью: где-то трещала сучьем птица, капала вода с веток, шумел ветер в верхушках сосен. Но весь этот фоновый шум отступал перед тем, что творилось в двух шагах от меня.

Хлюпанье оборвалось. Раздался глухой, тяжёлый удар — видимо, Михалыч бросил что-то… и выругался сквозь зубы.

Полог откинулся, я начал вставать и увидел фельдшера, который только что вышел и вытирал руки окровавленной тряпкой. Он посмотрел на меня… и я по лицу понял, что всё кончено.

— Ушёл, — сказал он коротко. Голос осип, стал хриплым. — Гангрена ударила в кровь. Я успел отнять руку, но яды уже разнеслись по телу. Сердце не выдержало. Он не мучился в конце, шок его забрал.

Я смотрел на его фартук, на красные пятна, на тёмной коже. И его слова доходили до сознания, то ли с задержкой, то ли потому, что я не хотел этого слышать. Но всё же они «дошли» до адресата. Я понял, что Архип мёртв.

— Когда? — спросил я и сам поразился глупости этого вопроса.

— Да вот только что. В беспамятстве ушёл.

Я шагнул мимо него под полог. Даша стояла на коленях возле самодельных нар. Она вытирала руки клочком ткани, и лицо у неё было белое, словно мел, только глаза огромные, тёмные. Она не подняла головы, когда я вошёл. На нарах лежал Архип. Неподвижный. Губы его были чуть приоткрыты, а на лице застыло каменное спокойствие. Левое плечо, вернее, то, что от него осталось, было туго перетянуто свежими бинтами, которые уже насквозь пропитались тёмным пятном.

Я стоял и плакал. К тому же Архип выглядел так, будто просто уснул… Я видел такие смерти в своей прошлой жизни, и это всегда было тяжело…

Посмотрел на его правую руку и невольно улыбнулся. Пальцы были полусогнуты, словно он готовился сжать рукоять винтовки. Даже при смерти он готов был защищать всех нас…

«Твою же…»

Я опустился на колени и с силой разжал ему пальцы. Затем, смахнув рукой с лица слёзы, встал и сказал:

— Пускай земля будет тебе пухом, — сказал я, затем обернулся к Даше и двум бойцам. — Оставляем его здесь.

Даша вскинула голову, и в её глазах мелькнула та же злая беспомощность, что была у Кузьмина.

— Не бросать же его зверью…

— Не бросаем. Накроем лапником. Но землю сейчас не копаем: немцы за спиной.

Она стиснула губы, кивнула один раз — через силу — и закинула ремень санитарной сумки на плечо.

Мы принялись собирать еловый лапник. Собирали я, Гена, Даша и один из бойцов. За пять минут мы сложили над телом Архипа невысокий шатёр из веток. Когда всё было кончено, Даша выпрямилась, посмотрела на меня.

— Ещё один человек, — сказала она. — Нам нужно уходить из болот. Нам нужно… найти дом и безопасное место! Понимаешь⁈ Стас!

— Понимаю, — кивнул я. — Только сейчас война идёт, Даша. От нас зависит…

— Найти дом! — прорычала она. — Следующим здесь, — она кивнула на «могилу», — можешь оказаться ты. И я этого просто не перенесу!

Я коротко кивнул и окликнул к себе капитана.

Тарасов появился спустя полминуты и вынырнул из-за кустов. Он был весь грязный, злющий, но стоило ему бросить взгляд «на могилу», как выражение лица изменилось. Он посмотрел на меня, на Дашу, на фельдшера, который сидел неподалёку, опустив голову, и сам всё понял. Но надо отдать ему должное, он не задавал никаких вопросов. Подошёл к месту, где оперировали Архипа, положил руку на ветки и пробормотал еле слышно:

— Покойся с миром, товарищ.

— Тарасов, — ещё раз окликнул его. — Объявляй сбор. Зыкова, Сидорова и этих лещёвских — сюда.

Люди подошли через минуту. Гринь держался с краю, не разгибая разбитую ступню, Хомутов опирался на жердь. Их я сразу оставил Зыкову: в лесничество нужны были ноги, которые смогут бежать. Я разложил на пне трофейную карту, прижал углы камнями.

— Слушай приказ, — начал я, обводя взглядом всех. — Зыков, ты берёшь колонну и уводишь их другой стороной. Идёшь на северо-восток, к Чёрной топи, обходишь её по краю и выходишь к сухому руслу за Круглым озером. На первом сухом краю ставишь вторую линию: два слухача, смена каждый час. Увидят немецкую цепь — не связываются, уходят к руслу и дают знак. Кноля перед выходом принимаешь от Тарасова; ведёте на верёвке. Начнётся стрельба или поднимет шум — поступаешь, как я уже приказал. Там ждёте меня до утра послезавтра. Если не приду… сам понимаешь, что делать.

Зыкову явно не понравилось услышанное. Мышцы на его лице напряглись, он явно хотел спорить, но сдержался.

— А ты? — хрипло спросил он. — Стас, люди устали. Понимаешь? Они устали ходить…

— Понимаю, — кивнул я. — Но мостовой пост и человек в плаще почти наверняка сидят на одной нитке. Пока у него связь и штаб, он повернёт прочёс на любой наш след. Вторую линию ты поставишь, а я пойду к лесничеству — выбить им глаза и связь.

Люди Лещёва недоуменно загомонили, но Зыков осадил их одним взглядом.

— Ты рехнулся, Стас, — Зыков шагнул ближе, почти нависая надо мной. — Ты же сам говорил, когда вернулся, что там штаб!

— Да, да, — кивнул Сидоров. — А ещё ты говорил про минное поле, пулемёты и охрану! Сколько там врагов, командир?

— Много, — хмыкнул я. — Но мы пойдём малой группой, всё сделаем тихо и без лишних жертв. Так же, как это делали раньше.

— И кто пойдёт? — Зыков напрягся. — Может быть, ты меня наконец возьмёшь? Я так-то…

— Я, Сидоров, Тарасов и трое из лещёвских, — перебил его я. — Последние доведут нас сухим краем до бора и останутся на отходе. Мы не штурмуем. Сначала проверим старый ход; если он живой — доберёмся до этого человека. Нет — уйдём.

Сидоров молча кивнул, поправляя ремень с МР-40.

— Помню, — буркнул он. — Но мины…

— Немецких мин они не знают, — отрезал я. — Да и не обязаны. Нам нужен не проводник по периметру, а старый ход под проволокой, если такой ещё остался.

Зыков долго смотрел на меня. Я понимал, что он взвешивает шансы и понимал, что шансов было мизерно мало. Но и другого выхода не было! Если этот человек в плаще останется жив, он загонит нас всех в болото. И сожжёт.

Он очень опасен, он умный, и его нужно было убрать!

— Принято, — наконец выдавил Зыков. — Но если ты не выйдешь… я буду ждать только до утра. Потом уведу людей.

— Договорились.

— И это, — он протянул мне руку. — Попрощайся с Дашей. Так будет честно. Чтобы она понимала, что успела сказать последнее слово. Понимаешь, о чём я?

А я понимал.

И дело было не только в том, что я уходил на задание, из которого мог не вернуться. Я и до этого видел… ну или чувствовал, по крайней мере, ту искру, что проскакивала между нами…

Потом были марши, ночные переходы, стычки… и всё было не до этого. Не до взглядов, не до слов, не до того, чтобы вообще думать о чём-то подобном. Война сожрала всё — и время, и силы, и сами чувства, казалось, куда-то провалились, ушли под воду, как мы сейчас. Я гнал от себя эти мысли, потому что они мешали думать головой. Потому что человек, который начинал бояться за кого-то, терял хватку. Начинал ошибаться. А мне ошибаться было нельзя: за мной — люди.

И вот сейчас, стоя над могилой Архипа, с приказом, который фактически отправлял меня в логово врага, я понимал: если не подойду к ней сейчас, не скажу… что-нибудь, хоть что-нибудь, — она мне этого не простит.

Мы пожали руки. Даша стояла чуть поодаль. Она слышала весь разговор. Лицо её стало совсем прозрачным, но она не проронила ни звука. Она подошла ко мне, быстро обняла меня за шею, коснулась губами моей щеки, потом отстранилась и пошла к Зыкову.

Колонна снялась с места. Люди уходили тихо, по одному, растворяясь в рассветном тумане. Я смотрел им вслед, пока силуэт Зыкова не исчез среди стволов. Вскоре и звуки шагов утонули в болотной хляби. Борис Михалыч, Степан и один из людей Лещёва пошли в обратную сторону, в свою деревню. Я попросил Степана передать старшему, что операцию не бросаю. Тот лишь коротко кивнул мне и пожелал удачи.

Мишка Кривой, Алёха и третий, молчаливый мужик остались с нами — до сухого края и обратно, как мы договорились.

И вскоре мы двинулись на запад. Сначала шли по болоту, пробираясь через камыш и кочки, и местность постепенно начинала меняться. Камыш редел, уступая место осоке, потом пошёл мох, появились сосны. Сначала редкие, корявые, потом всё выше и стройнее. Под ногами захрустела сухая хвоя. Воздух стал чище, пахло смолой и нагретой солнцем корой. Но солнца мы не видели — небо затянуло низкими серыми тучами.

Я шёл впереди, за мной — Тарасов, потом Сидоров, а замыкали колонну трое «местных». К лесничеству мы вышли к вечеру, залегли на краю соснового бора, на возвышенности, которая давала нам обзор.

Лесничество было видно, как на ладони. Оно было старинной постройкой, представляющей собой двухэтажное здание из тёмного кирпича. Толстые стены, узкие окна, щербатая крыша. Вокруг здания была вырубка — пустое пространство шагов в двести, простреливаемое из пулемётов. По периметру стояла колючая проволока в три ряда. У ворот — блокпост, мешки с песком, станковый пулемёт. Два дозорных с собаками обходили территорию.

— Минное поле, — сказал Сидоров, припав к биноклю, который я ему передал. — Видишь, трава не растёт? Свежие воронки от взрывов, мелкие. Противопехотные. И мины натянуты на проволоке.

Я осмотрел здание в бинокль. На втором этаже в крайнем окне горел свет. Силуэт человека мелькал за стеклом. Он расхаживал по комнате.

— Наш клиент там, — сказал я и передал бинокль Тарасову.

Капитан посмотрел, вернул мне.

— Толстые стены. Пулемёты снимут нас на подходе.

— Поэтому мы не пойдём в лоб. Нужен другой путь.

Я повернулся к Мишке Кривому. На переходе он обмолвился, что его дед когда-то возил в лесничество дрова и помнил старую трубу. Другой нитки у нас всё равно не было.

— Мишка, дед твой говорил про водосток? Про трубу под дорогой?

Мишка замялся. Он был самым молодым из присутствующих, если не считать, конечно же, меня. Он долго молчал, думая о чём-то… и причина такого промедления была банальной — парень боялся. Одно дело — идти к месту, где есть враг, а другое — планировать проход туда.

— Есть… труба, — наконец выдавил он. — Старая, ещё когда лесничество строили, проложили. Дед мне про неё рассказывал… Она начинается под дорогой и выходит за проволоку, к оврагу с восточной стороны.

— Большая?

— На коленях пролезет. Вода там, должно быть, по грудь.

— Отлично. Ждём темноты.

Мы зарылись в хвою, укрылись плащ-палатками. На часах было семь вечера, и мы понимали, что идти нужно было в полной темноте, а значит, нам нужно было подождать ещё два часа.

Я лежал на спине, глядя в серое небо, и думал. Думал о Даше, о Зыкове, об Архипе, оставшемся под еловыми ветками. Если мы сегодня не уберём эту голову, завтра немец накроет всех. Он слишком много знал.

Рядом возился Тарасов. Он разбирал свой пистолет, протирал детали промасленной тряпкой, собирал обратно. И делал он это, чтобы занять руки, чтобы можно было сосредоточиться. Для него убийство было работой, и он готовился к ней, потому что там был враг, а ручки у него явно чесались. Сидоров же, например, дремал, а вот лещёвские были на измене.

Они лежали кучно, шептались. Я слышал обрывки их разговора и понимал, что они боялись.

* * *

— Подъём, — скомандовал я шёпотом в двадцать один пятнадцать. — Идём.

Мы спустились с возвышенности и пошли вдоль опушки, обходя лесничество с востока. Почва стала мягкой, заболоченной. Мы подошли к оврагу.

— Где труба? — спросил я Мишку.

Тот пальцем указал вниз, в заросли крапивы и лозняка.

— Вон там. Заросла вся.

Сидоров, не говоря ни слова, спустился в овраг. Мы услышали плеск воды, треск веток. Через минуту он вернулся:

— Нашёл! Там реально проход есть!

— Поместимся? — уточнил я.

— Ну да! Там труба из бетона, метра полтора в диаметре. Правда… наполовину в воде. Но нам не привыкать!

Вот тут он был прав. И стоило мне повернуться к лещёвским, как меня «кольнуло». Два взрослых мужика и один пацан лет двадцати, откровенно говоря, дрожали. Они стояли на краю оврага, вжавшись друг в друга… они… никуда не пойдут. Они боялись за свои жизни, у них, скорее всего, в их деревне были семьи.

Я и без слов видел: к проволоке они не пойдут.

— Так, — я посмотрел на них. — Вы дальше не идёте. Ваша задача — занять оборону здесь, на краю оврага. Если немцы пойдут на наш след, откроете огонь. Прикроете наш отход. Поняли?

Мишка Кривой переглянулся с остальными, потом шагнул вперёд.

— Мы уходим, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Куда?

— Назад! Домой! Мы не пойдём дальше!

Вот о чём я и думал…

— Вы не можете уйти! — возразил Сидоров. — Мы на операции!

— Мы не солдаты, — Мишка говорил быстро, глотая окончания. — Мы должны были только проводить вас! А вы… вы в ад собрались. Мы там погибнем! Зачем нам это?

Тарасов рядом со мной шевельнулся. Рука его скользнула к ножу, но я остановил его еле заметным движением головы.

— Домой сейчас не выйдете, — сказал я. — Немцы ходят по периметру. Уйдёте шумно — сами их приведёте.

— Может, и так, — ответил Мишка. — Но в трубу мы не полезем! Вы — солдаты. А мы — деревенские! Ополчение! У нас есть дома и семьи! Нам с вами не по пути.

Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, — трое вооружённых мужиков, которым я сам только что пообещал отход, а потом подвёл к проволоке немецкого штаба. Заставить их можно было разве что пистолетом. Толку-то? В бою они бы дрогнули, побежали, демаскировали нас. Или ударили бы в спину.

Я отвернулся от них.

— Убирайтесь. Только тихо. Напоретесь на немцев — не тяните их за собой к трубе.

Они не стали ждать повторения. Мишка кивнул, развернулся и заскользил по склону вверх. Остальные кинулись за ним. Через минуту их шаги затихли в лесу.

— Стас, если мы выживем…

— Тогда и поговорим с Лещёвым, — оборвал его я. — Он дал их для второй линии и отхода, а я сам полез дальше, чем обещал. Взять их силой — получить за спиной три дрожащих ствола. Пусть уходят.

Вот тут он был прав. Я не винил их. Они увидели нашу истинную суть.

В общем, нас осталось трое. Я, Тарасов и Сидоров. Сидоров в какой-то момент пошёл в трубу проверять лаз, и Тарасов задумчиво пялился в небо. Вскоре он заговорил:

— Трое, — хмыкнул Тарасов. — Знаешь, командир, я думаю, так даже лучше! Меньше народу — меньше шума.

Я кивнул ровно в тот момент, когда Сидоров выбрался из трубы, весь перемазанный тиной.

— Готово. Проход чист. Ползком можно пробраться.

Мы спустились в воду. Холодная жижа доходила до пояса. В трубе было темно, пахло ржавчиной и застоявшейся водой. Сидоров нырнул в неё первым. Слышно было, как он, кряхтя, протискивался внутри.

Труба и правда была тесной: на коленях я цеплял спиной свод, а вода доходила до груди. Воздух был спёртый, дышать было тяжело. В темноте ничего не было видно, только где-то впереди сопел и шлёпал по воде Тарасов.

Ползти пришлось метров тридцать. Наконец впереди забрезжил тусклый свет. Выход из трубы был прикрыт решёткой, но Сидоров уже раздвинул прутья. Он выбрался наружу, тут же присел за штабелем дров. Я вылез следом, отряхиваясь от грязи. Мы были внутри периметра.