День Карла проводила дома.

Отец закрылся в кабинете с бумагами, мать уехала на очередной благотворительный комитет, и дом постепенно затихал. Карла поднялась к себе, устроилась в кресле у открытого окна и попыталась ни о чём не думать. Из сада доносился сухой стрекот поливальной установки, очень убаюкивающий, под такой обычно хорошо отдыхается.

Но отдыхать не получалось.

Мысли упрямо возвращались к последним неделям, и чем дольше Карла в них копалась, тем меньше себя узнавала.

Взять хотя бы съёмки. Поначалу она ненавидела эту кухню от ранних подъемов до бесконечных дублей ради трёх секунд экранного времени. Потом что-то сдвинулось. Она выучила имена гримёрш, начала здороваться с осветителями, узнала, у кого из ассистентов сын поступает в академию, и однажды обнаружила, что привозит кофе на всю площадку. Прежняя Карла таких людей не видела в упор. Они существовали на границе зрения, где-то между мебелью и реквизитом, и прекрасно себя там чувствовали.

Или выход в свет с Катрин, когда они появились в одинаковых нарядах и полвечера держали Виктора под руки с двух сторон. Ещё год назад она скорее согласилась бы на публичную казнь, чем встала в пару с другой красивой женщиной. Красота не терпит соседства, этому её научили задолго до всяких рекламных контрактов, в детстве. А на том вечере ей было весело, по-настоящему, без всякой игры.

Карла отпила остывшего чаю, вернула чашку на подоконник и наконец честно себя спросила. В ней что-то менялось, и стоило разобраться, зачем.

Ответ лежал на самом виду, и он всерьез ее разозлил. Все эти метаморфозы имели одну простую цель: оставаться рядом с Виктором. Она перестраивала себя под его мир незаметно, без малейшего собственного решения, и опомнилась только сейчас, когда перестройка зашла слишком далеко.

Самое обидное, что Виктор об этом даже не просил и даже не подозревал.

Он вообще ничего не делал. Не давал намёков, не пытался перевести их отношения куда-то дальше дружеских. Просто жил, строил свои компании, разговаривал с ней о раскладах в среде корпоратов и уезжал по делам. А женщина возле него тем временем перекраивала себя, чтобы заинтересовать его. Стратег, а в некоторых вещах дубина дубиной.

Злость требовала выхода, и выход нашёлся быстро.

Ещё утром, за завтраком отец предупредил прислугу, что в обед ждет Виктора по делам. Карла посидела с этим знанием пару минут, потом взяла телефон и набрала Генри.

— Чем занимаешся? Не хочешь приехать? — попросила она вместо приветствия. — Мне скучно.

— Как раз думал о тебе! Пятнадцать минут и я буду, — отозвался тот без единого вопроса.

В этом весь Генри. Любой другой поинтересовался бы, что случилось и удобно ли являться в чужой дом без предварительного сообщения. А этот просто ехал.

Пока он добирался, Карла спустилась в гостиную и вытащила из шкафа старый альбом в потертом кожаном переплете. От страниц тянуло пылью и высохшим клеем. Она положила альбом на диванчик и села так, чтобы видеть зеркало над консолью. В нём отражался проход из холла, через который мажордом обычно вёл гостей к отцовскому кабинету.

Генри приехал, как и обещал, через пятнадцать минут, в лёгкой рубашке вместо привычного пиджака. Карла пригласила его в дом. Увидев альбом, он просиял и плюхнулся рядом.

— Откуда такое сокровище?

— Разбирала шкаф, — Карла раскрыла переплёт на первой попавшейся странице. — Смотри, узнаешь?

— Надо же! Кажется, нам тут по семь лет!

Дальше всё пошло своим чередом. Генри тыкал пальцем в снимки,Карла смеялась, и смех выходил лёгким и заразительным, никто не отличил бы его от искреннего. Все же, недавние съемки принесли свои плоды. Она и сама уже плохо отличала. Половина веселья была искренней, Генри умел рассказывать, а вторая половина просто делала свою работу.

Взгляд её при этом каждые несколько секунд возвращался к зеркалу.

Ожидание немного затянулось. Генри успел добраться до середины альбома, до чьего-то дня рождения с пони и рухнувшим шатром, когда в отражении наконец мелькнул знакомый силуэт. Через холл шёл мажордом, а за ним, отставая на пару шагов, Виктор.

Карла наклонилась к плечу Генри и расхохоталась над шуткой, которую даже не дослушала. Вышло на редкость заразительно, Генри и сам следом засмеялся, довольный произведенным эффектом.

В зеркале Виктор остановился на входе в гостиную.

Отражение было далёким и мелким, лица на таком расстоянии не разобрать, только тёмная фигура в светлом проеме. Карла продолжала смеяться, чувствуя, как внутри всё сжимается от азарта и от злости сразу.

Виктор постоял секунду.

Потом проём в зеркале опустел.

Смех оборвался мгновенно.

Карла ещё пару мгновений смотрела на опустевшее отражение, после чего закрыла лицо ладонями и глухо зарычала. Звук получился совсем не аристократичный, где-то на границе стона и рыка. Слишком много эмоций она испытала за раз, и большая часть была связана с непониманием самой себя, и стыдом.

— Что случилось? — Генри отложил альбом. — Тебе больно?

— Ага, — глухо отозвалась она сквозь пальцы.

Мужчина был не глупый, и сразу понял, в чем причина таких метаморфоз Карлы.

— Это из-за того парня? Виктора?

Ладони её дрогнули. Выходит, он тоже заметил. Пока она играла свой спектакль для одного зрителя, второй всё это время сидел рядом и видел куда больше, чем ей хотелось. Получается, не такая уж она и хорошая актриса.

— Возможно, — выдавила Карла.

Он почесал затылок.

— Знаешь, отец не отправлял меня сюда, — признался Генри после недолгой паузы. — Я сам напросился. Знаешь почему?

— Догадываюсь.

Она убрала руки и посмотрела ему в глаза. Но это оказалось тяжело.

— Но, видимо, я приехал поздно, да?

Генри грустно улыбнулся одними уголками губ. Он знал ее слишком хорошо.

— Не знаю! — Карла всплеснула руками. — Всё так сложно.

— Мне правда жаль. — Он поднялся с диванчика. — Я понимаю тебя. Ведь теперь ты чувствуешь всё то же, что чувствовал я. Иронично, не правда ли?

Ответа Генри дожидаться не стал. Шаги мягко простучали по холлу, стукнула входная дверь, и дом окончательно затих.

Карла посидела неподвижно ещё немного, затем сгребла с диванчика подушку, упала в неё лицом и заорала во весь голос.

Вышитая подушка глушила крик отменно.

* * *

Габриэль ждал меня не один.

У окна кабинета стоял мужчина лет пятидесяти, коренастый, с коротко стриженной сединой. Штатский костюм сидел на нём безупречно и всё равно выглядел как будто это был китель. Военная выправка видна всегда, в какой бы одежде не был человек, её выдаёт спина.

— Виктор, проходи. — Габриэль встал навстречу и повёл рукой в сторону гостя. — Полковник Леандро Салгадо, мой давний друг. Половина армейских контрактов концерна прошла в своё время под его подписью.

— Наслышан о вас. — Салгадо приблизился и сжал мою ладонь. Рукопожатие вышло сухим и жёстким, из тех, какими проверяют собеседника на прочность.

Мы устроились в креслах вокруг низкого столика. Мажордом внёс поднос с кофе и бесшумно растворился за дверью. Первые минуты заняли дежурные любезности про здоровье, гонки и столичные новости, после чего разговор сам собой притих, и оба хозяина положения выжидательно повернулись ко мне.

Начал я издалека.

— Полковник, вопрос дилетанта. Спутники у Валентии есть?

Салгадо неторопливо отпил кофе, разглядывая меня поверх чашки.

— Есть.

— Много?

— Достаточно, — коротко ответил он.

— А навигация? Система, которая по сигналу с орбиты определяет положение объекта на земле.

Седые брови чуть приподнялись.

— Работает и такая. Для армейских нужд хватает. — Он вернул чашку на столик. — Откуда подобный интерес к военной структуре, сеньор дэ Фуэго?

— Мне нужен доступ к этой системе.

Вот теперь полковник посмотрел на меня внимательно. В выражении его лица отлично читался скепсис.

Габриэль негромко кашлянул.

— Он серьёзен, Леандро. Подписываюсь под словами этого парня.

— Продолжай, — произнес военный, не сводя с меня глаз.

Я подался вперёд. В прошлой жизни эту дорогу мы уже проходили. Военные годами держали спутниковую навигацию под замком, потом приоткрыли гражданским не точный сигнал, и на этом выросла целая отрасль, от карт в каждом кармане до перевозок и логистики. Здесь этот путь ещё даже не начинался.

— Мне не нужен ваш точный сигнал, полковник. Оставьте его себе, вместе с ракетами и всем остальным хозяйством. Дайте гражданский канал с погрешностью. Пусть он ошибается хоть на сотню метров, для войны такой бесполезен, зато для мирной жизни это золотое дно. Карта в телефоне у каждого жителя страны, маршруты для грузов, поиск адресов. Государство от этого только выиграет.

— Государство само решит, — отрезал Салгадо. — Это невозможно.

— Почему?

Салгадо ответил не сразу.

Я тем временем разглядывал собеседника. Поджатые губы, ровная спина, ладони неподвижно лежат на подлокотниках. И глаза, в которых уже успела поселиться привычная скука. Сколько раз его вот так приглашали в богатые дома, усаживали в мягкое кресло и лили в уши сладкие речи. Корпораты, наследники, посредники, у каждого имелась гениальная идея, для которой не хватало сущей мелочи в виде армейских ресурсов.

Полковника следовало взбодрить. Эту породу я представляю неплохо, военные уважают прямоту и уверенность. Начни я юлить и подбирать обтекаемые формулировки, он распознает манёвр раньше, чем я закончу фразу, и вежливо похоронит весь разговор.

— Это вопрос национальной безопасности, — заговорил наконец Салгадо. — Протоколы, шифрование, архитектура всей системы. Попади технология не в те руки, любая страна получит нашу карту вместе с доступами и использует их в собственных целях. Если я продвину подобную идею наверх, я предам свою страну.

Габриэль откинулся в кресле и незаметно выдохнул. По его лицу читалось, что хозяин кабинета уже готов сдаться. Разговор уперся в стену, о которую ломались просьбы и посерьезнее нашей.

— Вы уже её предаете.

Салгадо ошарашенно уставился на меня. Даже усы, кажется, шевельнулись от неожиданности. Впервые за вечер невозмутимость ему изменила, и пока полковник подбирал слова, я продолжил.

— Америка раздала обрублённый сигнал своим гражданским. Знаете, что они получили взамен? Сначала это выглядело игрушкой для богатых яхтсменов. А потом заработала экономика. Авиакомпании начали экономить топливо на маршрутах, суда перестали блуждать у побережья. Фермеры засевают поля по координатам и собирают больше при тех же затратах. Перевозчик видит каждый свой грузовик на карте страны. Спасатели находят живых людей там, где раньше находили тела. Банки сверяют операции по спутниковому времени, на нём же держится частота энергосетей. Каждый из этих кусочков платит налоги, и в сумме набегают деньги, которые окупили их военную программу десятки раз.

Я выдержал короткую паузу и добавил уже тише.

— А теперь главное, полковник. Их сигнал ловится далеко за пределами их границ. Пройдёт десяток лет, и половина мира начнёт прокладывать маршруты по чужой системе, покупать чужие приёмники и чужие карты. В том числе Валентия, если продолжит держать собственные спутники под одеялом. Вот тогда наша карта по-настоящему окажется в чужих руках, причём мы за это ещё и заплатим. Бездействие тоже бывает предательством, просто его труднее доказать.

Боковым зрением я уловил, как напрягся Габриэль. Похоже, под этой крышей гостям ещё не объявляли, что они предают родину. Салгадо же молчал и слушал, только взгляд его понемногу тяжелел, а скуки в нём больше не было.

— Вы смогли меня удивить, — произнес он, когда я закончил, и голос прозвучал заметно дружелюбнее. — Не убедить, но удивить. Поверьте, это многое значит. На поле боя удивить противника означает убить его. Так что эту битву вы выиграли, сеньор дэ Фуэго. Мне нужно всё как следует обдумать. Встретимся еще раз.

Полковник поднялся, одернул костюм и коротко, по-военному поклонился нам обоим.

Из коридора донеслись удаляющиеся шаги, мажордом повёл гостя к выходу. Габриэль дождался, пока они стихнут, шумно выдохнул и обмяк в кресле.

— Святая Дева… — Он поднялся, прошёл к бару у стены и вытащил пузатую бутылку. — Мне нужно выпить.

Виски глухо булькнул о стекло. Габриэль опрокинул бокал одним движением, поморщился и тут же налил второй, уже для меня. В воздухе пополз дымный торфяной запах.

— Я за рулём, — соврал я, отодвигая бокал. — Вечер ещё не закончен.

— Как знаешь.

Второй бокал отправился следом за первым, так же залпом. Габриэль выдохнул через зубы, вернулся в кресло и посмотрел на меня с непонятным выражением.

— Яйца у тебя железные, — в голосе слышалось чистое уважение. — Заявить боевому офицеру в лицо, что он предает страну… Я на секунду прикинул, успею ли добежать до двери первым.

— Зато он меня запомнил.

— Это уж наверняка.

Расклад тем временем складывался у меня в голове по полочкам. У военных есть спутники и сигнал. Габриэлю принадлежит конвейер, тысячи машин в год и вечная гонка с конкурентами, а навигатор на приборной панели продаёт автомобиль лучше любой рекламы. Мне остаются программисты и точное понимание, каким должен выйти продукт. Три кусочка одной схемы, и каждый без остальных бесполезен. Дело за малым, уговорить государство, но эту стену мы сегодня уже расшатали.

Мы обговорили ещё пару мелочей и условились встретиться снова, когда Салгадо созреет для второго раунда. Габриэль проводил меня до дверей и на прощание крепко сжал плечо.

Обратный путь лежал через гостиную.

Карла все так же сидела на диване, свесив босую ступню на ковёр, и бесцельно щёлкала пультом. Каналы сменяли друг друга, телевизор бормотал обрывками чужих голосов, и по лицу хозяйки читалось, что ни один из них ей не интересен.

Я подошёл сзади и мягко накрыл её глаза ладонями.

— Угадай кто.

Карла вздрогнула и замерла. Я наклонился и поцеловал её в губы.

Судя по тому, как она окаменела, эффект получился ровно такой, какой я и хотел. Пульт выскользнул из пальцев и глухо стукнул о ковёр. А затем она подалась навстречу, и поцелуй затянулся. Губы у неё оказались мягче, чем я представлял.

Медведь внутри одобрительно заворчал и улегся. Но пока шел поцелуй, я все же бросил взгляд на часы.

Опаздываю.

Я отстранился, и с сожалением выпрямился. Время уже поджимало.

— Как неожиданно и приятно! — промурлыкала Карла.

— Жаль, что мне уже пора.

Внизу Хавьер прогревал мотор. Впереди ждал разговор с Армандо.

* * *

На завод Тайрон выехал сразу после завтрака.

Накануне вечером ему доложили, что ночная смена заканчивает сборку первого образца, и с самого утра его не отпускало нетерпение, какого он не испытывал уже много лет. Дорога заняла около часа. Столичные кварталы за окном сменились складами и пустырями, затем показались свежевыкрашенные корпуса новехонького завода. Над проходной возились монтажники, прилаживая последние буквы вывески.

Управляющий встретил его у ворот и повёл через цеха, докладывая на ходу. График опережали почти на месяц. Контракты с поставщиками подписали, комплектующие шли без перебоев, вторая линия монтировалась с опережением. Цифры он помнил наизусть и сыпал ими без подсказок, чем сразу расположил к себе хозяина.

Сборочная линия тянулась через весь корпус. У её начала женщины в белых халатах усаживали платы в корпуса, дальше лента уносила полусобранные аппараты к следующим станциям. Одна из работниц вставляла в гнездо кристалл-накопитель, и камень отзывался слабым зелёным отсветом, прежде чем крышка закрывала его. В цехах пахло припоем и нагретым пластиком. Запах был новым для Тайрона и не имел ничего общего с типографской краской, на которой он вырос. Но он привыкнет. Так пахнет новая эра.

На участке контроля аппараты гоняли по длинному списку проверок и укладывали в лотки. Возле последнего стола посетителя ждал пожилой инженер в застиранном халате. На раскрытых ладонях он держал телефон.

— Первый, сеньор, — доложил он. — Собран этой ночью.

Тайрон принял аппарат бережно, двумя руками.

Прототип вышел тяжелее серийного образца, грани корпуса ещё отдавали ручной работой, на задней крышке темнела царапина от чьей-то отвёртки. Экран загорался с едва заметной задержкой, и всё же это был настоящий, живой телефон. Его собственный телефон. Тайрон листал меню, пробовал кнопки и никак не мог наиграться, хотя возраст и положение обязывали к сдержанности. Под конец он набрал номер своего секретаря и сбросил после первого гудка, просто что бы услышать, как аппарат выходит на связь.

Обратно вдоль линии он шагал уже с прототипом в кармане, наблюдал, как ложатся в корпуса новые платы, и с удивлением прислушивался к себе. Больше всего происходящее внутри походило на воодушевление.

Всю жизнь Тайрон управлял тем, что построили до него. Газету он принял из рук отца, отец из рук деда, и так до самого основания дома. Когда-то, наверное, то же самое чувствовал его прапрадед, когда запускал первый печатный станок и держал ещё тёплый оттиск первого номера. С тех пор род лишь приумножал готовое. А здесь начиналось что-то его собственное, новое, без чужих вмешательств. Революционное, если не бояться громких слов.

Может, и Виктор ощущает то же самое?

Мысль пришла неожиданно и оказалась на редкость уместной. Не потому ли мальчишка тогда так вцепился в свою долю. Как он выразился? Это мои пять процентов. Тайрон списал упрямство на юношескую жадность, но она тут была ни при чём.

Может, и ощущает.

После часа созерцания своего нового производства, Тайрон вернулся в офис к середине дня.

Сводка по Виде уже лежала на столе. Кривая роста поднималась аккуратными ступенями ровно до прошлой недели, а дальше уходила вверх аномально резко. Тайрон некоторое время изучал график, потом затребовал пояснения.

Аналитики этажом ниже подготовили их быстро. Сработало всё сразу. Фильм собирал полные залы, и заметная часть зрителей выходила из кинотеатра с новой учётной записью. В фойе появились фотозоны, снимки оттуда расходились по сети тысячами. Даже в Семвике обсуждали премьеру, и обсуждение исправно перегоняло публику к конкуренту.

Тайрон отложил сводку и повернулся к окну.

Сын обыграл его и здесь, на домашнем поле, чужими руками и без единого песо рекламного бюджета. Полгода назад подобная новость испортила бы ему неделю.

Злиться не получалось. Получалось, как ни странно, гордиться.