Когда я приезжаю в Кёнигсберг, супруги Леманн, владельцы янтарной лавки, всегда припасают для меня что-нибудь особенное: кусочки с инклюзами – муравьями, комарами, мушками, иногда жуком или даже крошечным перышком. И я, разумеется, покупаю – и мои сокровища дарят мне острое чувство собственной значимости.

Но потом я иду в музей янтаря, и моему ослепленному взору предстают шестьдесят тысяч инклюзов – нет, возможно, сто тысяч; точно не знаю… Там и улитки, и раки, и осы, и пауки, стрекозы, скорпионы, не говоря уже о многоножках, цветы, листья и целые букеты. Особенно я многое отдал бы за одну тамошнюю ящерицу – или хотя бы за ту блоху. Увы, музейные служители так жадны, что не дарят даже крошечного кусочка и ревностно следят, чтобы ничего у них не украли. У Леманнов – только белый, желтый или красно-коричневый янтарь; в музее же есть еще синий и изумрудно-зеленый. Жаль только, что этими чудесами можно лишь любоваться. Когда я с сожалением ухожу, собственные безделушки кажутся мне жалкими.

Фрау Леманн заметила, как меня это гнетет. Желая утешить, она рассказала, что есть кое-что гораздо интереснее музея, но эта коллекция не так доступна. Сама фрау Леманн знает о ней лишь понаслышке. Принадлежит она довольно необычному человеку – некоему доктору Каценкопфу (по крайней мере, он так себя называет). Остановился он в гостинице возле собора, но пытаться навестить его бесполезно: он никого не принимает. Единственная возможность встретиться с ним – навестить «Трибунал», трактир-подвальчик, где доктор Каценкопф каждую среду ровно в полдень обедает, сильно растягивая трапезу. Никто никогда не составляет ему компанию, но между пятью и шестью вечера он иногда оттаивает, и тогда есть шанс с ним познакомиться.

Итак, я снова отправился в «Трибунал» – воистину нигде в мире не найдешь лучшего бургундского. Мне нетрудно было заметить доктора Каценкопфа: он сидел в одиночестве за столом. Я сел рядом и принялся наблюдать. Это было широкоплечее существо, толстое и рыхлое, с короткими ножками, болтавшимися под стулом. Лицо – бледное, одутловатое, в черепаховых очках, за стеклами – водянисто-голубые глаза. Бровей почти нет, зато имеются густые, соломенно-белые волосы с длинной белоснежной прядью, падающей на лоб.

Невозможно было определить возраст этого доктора Каценкопфа!

Время от времени он вынимал из карманов – то из одного, то из другого – какой-нибудь предмет и подолгу разглядывал его. Это были огромные куски янтаря. Пил он «Кло Сен-Жорж», всегда по полбутылки. Стол рядом с ним освободился, и я немедленно его занял. Попросил того же вина, выложил перед собой все свои сокровища, стал подносить их к свету и созерцать. Сначала он не обращал на меня внимания, но постепенно насторожился.

– Дрянь, ничего больше! – рявкнул он от своего стола.

– То есть как – дрянь? – возмутился я. – Вы даже не рассмотрели мои образцы!

Я встал, подошел и сунул ему под нос кусок янтаря, где одиннадцать комаров застыли в балетном танце, образуя идеальный хоровод в форме кольца. С этой вещицей была связана забавная легенда, поведанная мне фрау Леманн, – якобы это даже не просто янтарь, а некая алхимическая линза, с чьей помощью один похотливый еврейский раввин мог уменьшать себя и проскальзывать в женские бани, как мальчик-с-пальчик из известной сказки. Смешно, конечно, но механизм уменьшения был совершенно неясен; якобы через кольцо из комаров требовалось каким-то особым образом пропустить свет. Я, конечно, в подобный вздор не верил – звучит ведь как бред, сочиненный каким-то скучающим гимназистом, – но на всякий случай заматывал образец в темную тряпицу; не очень-то хочется уменьшиться, скажем, во время выступления на конференции рейнландских литераторов.

Доктор с презрением оттолкнул мою руку с комариной «линзой».

– Это даже моего взгляда не стоит, – процедил он. – Бесполезный хлам, детская забава. Имитация для неудачников, профанов и невежд.

После этой грубости он, кажется, слегка устыдился своей резкости.

– Принесите-ка сюда вино, – сказал он, – и садитесь. Но, прошу вас, оставьте этот эрзац в кармане. Мне уже дурно от него.

Я исполнил его просьбу. Он чуть помолчал с минуту, лихорадочно болтая короткими ножками – казалось, они принадлежат кому-то другому.

– Герр доктор Каценкопф, – начал я, – мне, помнится, говорили, что у вас изумительная коллекция…

Он тотчас меня перебил:

– И кто же сказал вам, что я обязан вам ее показывать? И вообще, что вы понимаете в этом драгоценном янтаре – предмете вашего живейшего, как я погляжу, интереса?

– Вы собираетесь меня экзаменовать, герр профессор? – ответил я с раздражением.

– А почему бы и нет? – усмехнулся доктор. – Отвечайте, если хотите увидеть что-то стоящее. Потому что у меня все карманы набиты: куртка, брюки, пальто! Скажите-ка, что такое, по-вашему, янтарь?

Я взял себя в руки.

– Разве это не окаменевшая смола хвойных?

Доктор Каценкопф пожал плечами.

– Так утверждал профессор Струве сто лет назад, и мы до сих пор в это верим. Но…

Я перебил его:

– Позвольте, еще Аристотель говорил то же самое. А эллинская мифология задолго до него учила, что сестры Фаэтона превратились в деревья – и с тех пор источают янтарь.

Доктор Каценкопф громко расхохотался.

– И для вас, конечно же, вопрос закрыт? Знайте же, что были и другие прославленные естествоиспытатели, на протяжении тысячелетий придерживавшиеся совершенно иных теорий. Мне, например, больше всех из них нравится Никий: он считал янтарь застывшим солнечным эфиром – довольно фантастическая теория, не правда ли? Демосфен прозаичнее: он полагал, что это змеиная моча. Бюффон говорил о диком меде, кристаллизованном при помощи купороса. Гиртауэр уверял, что это воск малинового лесного муравья. А что же Линней, Агрикола, Парацельс? Никто из них не поддерживал смоляную теорию! Впрочем, для меня это не имеет значения. Меня интересует совсем другое!

Он выпил за мое здоровье и снова спросил:

– Кто вывел янтарь на мировой рынок?

– Финикийцы, – ответил я, – потом этруски, римляне, арабы…

– Да, – согласился он, – но задолго до них – палестинцы и филистимляне. Они везли его через Ютландию, вверх по Рейну, через Альпы и вниз по долине По. Стали бы они так дорожить янтарем, если бы могли лицезреть мои сокровища? Чего бы они только не отдали за них! Какую-нибудь красивую женщину, скажем, Далилу или жену Самсона со светлыми кудрями. Если она и впрямь была так обворожительна, как ее писали Рембрандт, Рубенс или Ван Дейк, я бы, пожалуй, пожертвовал ради нее одной из своих безделушек!

Он запустил руку в карман и вытащил светло-желтый кусок величиной с кулак моряка.

– Ну, что скажете?

Боже мой, змея! Мягкая, свернувшаяся кольцами черная змейка – отчетливо видны глаза и маленький раздвоенный язычок, торчащий из пасти.

– Нравится? – усмехнулся он. – Погодите, это еще не все!

Он снова залез в карманы пальто и выложил на стол два красновато-коричневых куска размером с детскую голову. В одном застыла огромная жаба с золотыми глазами, в другом парили три разноцветных колибри с длинными клювами.

– У меня есть термит, – скромно заметил я. – Я и тем горжусь: отличное доказательство того, что здесь когда-то был тропический климат. Но вы, герр доктор… вы…

Мое безграничное восхищение радовало его не меньше, чем бургундское.

– Оставим это, – сказал он с притворным равнодушием. – Не стоит внимания. Вот, взгляните-ка лучше! – Из внутреннего кармана сюртука он извлек довольно плоский кусок янтаря цвета морской капусты. Внутри него застыл маленький бурый морской конек. Рядом лег почти белый образец с прекрасной темно-фиолетовой орхидеей. Он не дал мне времени как следует рассмотреть все эти чудеса – еле-еле разрешил подержать в руках; быстро все спрятал и подозвал официанта.

– Ну, – сказал он, – мне пора. Вы понимаете, я не могу таскать с собой всю коллекцию. Действительно сенсационные вещи, самые крупные и тяжелые, приходится оставлять дома. Здесь я обхожусь малым…

– Как? – выдохнул я. – У вас есть еще более бесценные сокровища, чем эти?

Он приблизился и зашептал мне на ухо:

– У меня есть еще циветта и дикобраз – безупречной сохранности. Не говоря уже об игуане длиной в метр с четвертью. И многое другое. Быть может, когда-нибудь я вам покажу. Когда вы вернетесь, скажем, через год, возможно, увидите и еще более удивительные вещи. Ничего не обещаю, но… как насчет детеныша кита? Или… головы хорошенькой женщины?

– Что? – заикаясь, переспросил я. – Чьей… чьей головы?

Он прижал мою руку к моим же губам.

– Молчите! – прошептал он. – Никто не должен знать!

Он вскочил – и вдруг оказался мне едва по грудь.

– Вы заплатите по счету? Оно того стоит!

Я кивнул.

– Разумеется, герр доктор, для меня это честь!

Застыв в благоговейном восхищении, я смотрел, как он пересекает зал «Трибунала» и поднимается по лестнице, ведущей в замковый сад.

«И подумать только, – размышлял я, – музей гордится своей ящерицей длиной с палец и жалкой блохой! А этот человек владеет дикобразом, скоро обзаведется китом и… головой хорошенькой женщины. Но откуда? Где он все это возьмет?»

Официант вывел меня из задумчивости, положив на стол счет. «Кло Сен-Жорж», вне сомнений, отличное вино, но дешевым его не назовешь. Я отсчитал деньги и расплатился; по губам официанта скользнула едва заметная улыбка.

– Вы знаете доктора Каценкопфа? – спросил я.

Он кивнул.

– Он приходит сюда много лет. Каждую среду, с часу до шести.

Я дал щедрые чаевые.

– И что же?.. – многозначительно протянул я.

– Благодарю покорно, – официант взял деньги. – Да все то же. Скоро он всю ратушу в янтарь превратит.

Я уставился на него, ничего не понимая.

– В смысле – превратит? Что вы хотите сказать?

– Я знаком с его экономкой, – пояснил официант. – Она ему помогает. Он скупает все янтарные отходы. Если не хватает, добавляет смолистые бургундские осадки. Переплавляет все при четырехстах градусах. А потом он пихает в эту массу все, что под руку попадется. Крыс, кошек, пиявок…

Я вышел в сумеречный туман, пересек замковый сад. Голова кружилась от щедрого вина и всего, что я увидел и услышал в «Трибунале».

«Все, что под руку попадется, – повторял я про себя. – Крыс, кошек, пиявок… Но где же он возьмет голову хорошенькой женщины?»

* * *

Целый год я прожил как в лихорадке. Мысль о коллекции доктора Каценкопфа все не давала мне покоя. Дикобраз, игуана, детеныш кита… и голова хорошенькой женщины. Я перечитывал заметки Плиния Старшего о янтаре, штудировал труды алхимиков, искавших философский камень, но все это казалось пресной водой по сравнению с тем бургундским, каким меня напоил этот странный человек.

Ровно через год, в среду, я снова сидел в «Трибунале». Я заказал бутылку «Кло Сен-Жорж» и стал ждать. Точно в час тяжелая дверь отворилась и вошел доктор Каценкопф. Он почти не изменился, разве что стал еще шире в плечах и двигался с особой, бережной осторожностью. В руке он аккуратно нес большую холщовую сумку. Увидев меня, он ничуть не удивился.

– А, это вы, – буркнул он, усаживаясь за свой обычный стол. – Ждали год? Похвально. Садитесь.

Я немедленно подсел к нему. Мы выпили. Я молчал, боясь спугнуть удачу. Наконец он допил вторую половину бутылки, хитро взглянул на меня поверх черепаховых очков и вдруг поставил сумку прямо на стол.

– Вы спрашивали про голову, – сказал он. – Я обещал подумать. И я подумал. Принести ее сюда – большой риск, конечно же. Но раз уж в прошлый раз вы покрыли мой счет…

С этими словами он слегка развязал верх сумки – так, чтобы можно было заглянуть внутрь. Чтобы никто не увидел предмет внутри, он особым образом развернулся на стуле. И на то, конечно, имелись причины! Внутри лежал идеально прозрачный, чуть желтоватый кусок янтаря размером с половину камня Рашидов. А в нем… в нем покоилась женская голова. Не череп, не муляж, а именно голова с белой кожей, длинными темными ресницами и полуоткрытыми губами. Волосы головы были уложены в затейливую прическу, а на мочке уха виднелась крошечная янтарная сережка.

– Magnifico! [68] – прошептал я. – Это… это… кто она?

Доктор Каценкопф самодовольно улыбнулся, довольно потирая пухлые ручки.

– Мелочь, – сказал он. – Пустячок, но приятный. Однако, мой друг, раз вы оказались столь терпеливы, я покажу вам нечто грандиозное. То, что я не ношу с собой. Ради этого вам придется пройти ко мне.

Сердце мое забилось как птица в силках. Я согласился – и снова оплатил счет. После мы вышли из «Трибунала» и направились к гостинице возле собора. Доктор Каценкопф шел впереди, смешно переваливаясь на коротких ножках. Его номер оказался на втором этаже. Он долго возился с ключами, потом, приложив палец к губам, впустил меня внутрь.

Комната поражала своей пустотой. Ни кровати, ни шкафа – только огромный дубовый стол посередине, заваленный инструментарием, как то: тиски, напильники, какие-то стеклянные банки с мутной жидкостью, паяльная лампа и груды янтарной крошки. В углу высилась массивная печь. От нее тянуло сухим жаром.

– Вот, – доктор подвел меня к столу. – Смотрите.

Он бережно, словно новорожденного, извлек из-под стола большой плоский ящик и открыл крышку. Там, залитая ровным слоем прозрачного янтаря, покоилась… карта. Карта Старого Света, вырезанная из пергамента, с очертаниями материков, с золотыми буквами названий, с крошечными корабликами в океане.

– Порталан, – прошептал доктор. – Морская карта XIV века. Редчайшая. Я залил ее смолой, чтобы сохранить для вечности.

Я хотел восхититься, но вдруг мой взгляд упал на другую часть стола, прикрытую грязной холстиной. Из-под холстины виднелся край чего-то большого, округлого. Доктор проследил за моим взглядом, и его лицо расплылось в хитрой улыбке.

– А-а, это… Это моя гордость. Мой «Янтарный суд».

Одним движением он сдернул тряпку. И я закричал.

На столе, почти полностью готовая, сияла мягким желтым светом… ратуша. Да, та самая ратуша Кёнигсберга, виденная мной сотни раз, с ее острым шпилем, готическими окнами и фигурным фронтоном. Она была целиком вырезана из янтаря – искуснейшая работа, до мельчайших деталей, таких как водосточные трубы, черепица на крыше, даже крошечные колокола в звоннице.

– Боже мой, – выдохнул я. – Это… это чудо! Но как? Зачем?

– Зачем? – Доктор Каценкопф обиженно надул губы. – Затем, что этот город достоин погрузиться в янтарное безмолвие. Он грязный и шумный. Орава проходимцев топчет здесь местные мостовые, а лошади гадят на брусчатку. А я его законсервирую! Я сохраню его для вечности! Представляете? Чистый, прозрачный, идеальный Кёнигсберг, где никогда не идет дождь и никто не умирает.

Он говорил, а я смотрел на его руки – на его короткие, толстые пальцы, перепачканные смолой. И вдруг меня осенило.

– Стоп, – сказал я, чувствуя, как холодеет спина. – И все-таки вернемся к той женской голове. Признайтесь, где вы ее взяли? Наверное, ее вам завещал анатомический музей? Ведь правда же… завещал?

– Нет, конечно, – сказал доктор тихо. – Взял я ее, конечно, там же, где и все остальное.

Он махнул рукой в сторону окна. Я подошел и выглянул наружу.

Передо мной лежал Кёнигсберг. Обычный, серый, в сумерках, с редкими огоньками в окнах. Но теперь я смотрел на него другими глазами. Я видел дома, как огромные глыбы необработанного материала. Видел людей на улице – как будущие инклюзы.

– Вы… вы хотите… – заикаясь, пробормотал я, оборачиваясь.

Но доктор Каценкопф уже стоял у печи. В руках у него был большой железный ковш, наполненный до краев густой, золотистой, мерцающей массой. И смотрел он не на меня, а куда-то поверх моего плеча, в окно.

– Вот что… – задумчиво произнес он. – Ратуша у меня почти готова. Но знаете, чего в ней не хватает? Жизни. Маленькой, застывшей, прекрасной детали.

Я проследил за его взглядом. Там, в окне напротив, девушка зажигала свечи. Она была прехорошенькая.

– Идеальный инклюз, – прошептал доктор, делая шаг ко мне. – Так вы решили, я буду ждать, пока мне кто-то продаст или завещает голову? Фи, мой друг. Такие вещи не покупают. Их берут самостоятельно.

Ковш в его руках качнулся. И я вдруг понял, что нахожусь в его лаборатории, в его мастерской и что я сам – всего лишь еще один посетитель, слишком много знающий и уж очень многое повидавший.

– Герр доктор, – сказал я, медленно пятясь к двери. – А как же музей? Они ведь…

– Музей? – Он хрипло рассмеялся. – Весь город станет музеем. Моим личным музеем. И первым экспонатом в нем, – он поднял ковш повыше, – будете вы. Весьма терпеливый, безмерно восхищенный ценитель. Так упокойтесь же на веки вечные.

Я рванул к двери, но проклятая ручка не поддавалась. Доктор Каценкопф, этот толстый коротконогий человек, двигался с удивительной быстротой. Горячая, пахнущая скипидаром волна ударила мне в спину. Я перестал дергать дверь, начал лихорадочно шарить у себя по карманам в поисках хоть чего-то, что можно было бы использовать как оружие. Перочинный нож? Бесполезно. Портмоне? Смехотворно. И тут пальцы наткнулись на знакомую твердую глыбку, завернутую в темную тряпицу. Ба, это же алхимическая «линза» с комарами! Перед новой встречей с Каценкопфом я снова положил ее в карман, надеясь подпитать интерес к ней потешной легендой о раввине и, возможно, выменять у доктора на детеныша кита. Да, иногда я очень уж наивен, не осуждайте! Я рванул тряпицу зубами, выхватил янтарь – и, зажмурившись от ужаса, подставил его под пробивающийся из окна луч уличного света…

* * *

Очнулся я от холода. Я лежал на полу в коридоре гостиницы. Было утро. Кажется, за все это время на этот этаж никто не заходил – а может, решили, что я перебрал с выпивкой и сам оправлюсь. Голова раскалывалась. Я сел и первым делом осмотрел себя – руки, ноги. Цел! И даже не в янтаре. С облегчением я перевел дух и тут заметил, что в руке у меня зажат какой-то предмет.

Это был небольшой, идеально отполированный кусочек янтаря. Внутри него застыла крошечная фигурка – толстый человечек на коротких ножках, с черепаховыми очками на носу и с поднятым над головой ковшом.

Я поднес его к свету, и мне почудилось, что водянисто-голубые глаза за стеклами очков гневно сверкнули в ответ.

Наверное, я должен был выбросить эту дрянь. Или отнести в полицию. Или хотя бы рассказать фрау Леманн.

Но вместо этого я спрятал находку в карман. Я ведь, так или иначе, потерял ту свою ерундовину с комарами; нигде не смог ее найти и после того инцидента больше не видел. Так что мне срочно требовалась хорошая замена. Потом, конечно, я куплю у Леманнов для нее красивую серебряную оправу.

Инклюз с самим коллекционером – это ведь гораздо ценнее, чем какие-то пляшущие комары, ящерица или даже детеныш кита.