Глава 32

Подготовка к приёму началась с того, что Морр лежал поперёк моего кресла с видом существа, которому нанесли смертельное оскорбление, но которое пока не решило, стоит ли мстить сразу или оставить месть на потом, чтобы она дозрела и приобрела художественную ценность.

Я всё ещё считаю, что решение оставить меня дома — ошибка, сообщил он, не открывая глаз.

Я стояла перед гардеробом и рассматривала платья с таким выражением лица, будто выбирала не наряд, а доспехи для вечерней войны, где оружием будут взгляды, бокалы, манжеты и мерзкие маленькие пуговицы.

Ты кот, напомнила я мысленно.

И что?

На закрытые приёмы не берут котов.

Это говорит лишь о низком культурном уровне ваших закрытых приёмов.

Морр, если я притащу тебя туда после того, как ты вчера катался на руках у Грегора по городу, нас окончательно перестанут воспринимать как серьёзных людей.

Тебя уже перестали, заметил он. Просто некоторые ещё из вежливости молчат.

Я медленно повернула голову.

Он открыл один глаз.

Что? Я поддерживаю атмосферу честности.

Ты поддерживаешь желание запереть тебя в бельевом шкафу.

Там пахнет лавандой. Я переживу.

Нора, которая перебирала платья рядом со мной, сделала вид, что не видит моего разговора с котом. И правильно сделала: технически, с её точки зрения, я просто стояла и иногда смотрела на Морра с выражением человека, ведущего внутренний спор с мебелью. В этом доме, впрочем, уже никто особо не удивлялся. Прогресс цивилизации, страшная штука.

— Миледи, может быть это? — осторожно предложила Нора, снимая с плечиков тёмно-зелёное платье.

Ткань была мягкая, глубокого цвета, не травяного и не яркого, а скорее оттенка тёмных листьев после дождя, когда зелень становится почти чёрной в складках и вдруг начинает выглядеть опаснее любой драгоценности. Платье не было слишком парадным, и именно поэтому понравилось мне сразу: никаких избыточных кружев, никакой попытки превратить меня в ходячий подсвечник, никаких тяжёлых камней, от которых можно сломать шею ещё до того, как заговорщики доберутся до дела.

— В нём удобно двигаться? — спросила я.

Нора чуть улыбнулась, уже привыкшая, что красота для меня теперь почти всегда идёт после практичности, а иногда и вовсе догоняет её где-то в коридоре, запыхавшись.

— Да. Оно лёгкое. И рукава не будут мешать.

— В нём можно резко развернуться, если кто-то покажется подозрительным?

— Думаю, да.

— А если придётся наступить кому-нибудь на ногу?

Нора наконец тихо рассмеялась.

— Тогда, миледи, я бы выбрала туфли с более твёрдым каблуком.

— Вот за это я тебя и ценю.

Морр фыркнул.

Её ты ценишь за здравый смысл, Грегора — за страдание, Диона — за красивое раздражение. Интересная у тебя система привязанностей.

Не завидуй. Тебя я ценю за наглость и шерсть.

Достойно.

Платье село идеально, что, конечно, было подозрительно удобно. Нора убрала мои волосы так, чтобы шея оставалась открытой, но несколько мягких прядей всё же выбивались у лица, делая образ менее строгим и менее похожим на женщину, которая собирается на приём исключительно для тайного наблюдения за пуговицами. Украшений я выбрала минимум: тонкие серьги, один браслет, ничего лишнего.

— Так, — сказала я, оглядев отражение. — Достаточно прилично, чтобы меня пустили, и достаточно удобно, чтобы я не прокляла всё через полчаса. Считаю, победа.

— Вы очень красивы, миледи, — сказала Нора.

Я посмотрела на неё через зеркало.

— Нора, ты сейчас говоришь это как служанка или как человек, которому я подарила ленту?

Она чуть покраснела, но не отвела взгляд.

— Как человек, миледи.

Вот это было уже опасно. Приятно, но опасно. От такого внутри становится мягко, а мягкость перед закрытым приёмом, где могут оказаться люди, связанные с моим покушением, — роскошь сомнительная, как дорогая ваза в доме с пьяными гостями.

— Тогда спасибо, — сказала я чуть тише. — Но если я сегодня кого-нибудь случайно разоблачу, помни: платье выбирала ты.

— Я приму ответственность, — серьёзно ответила она.

Я улыбнулась и вышла.

Внизу Дион уже ждал. Разумеется.

Он стоял у лестницы, не у двери, не в стороне, а именно там, где мог видеть меня сразу, как только я начну спускаться. И когда он поднял взгляд, я в очередной раз поймала тот самый короткий сбой в его выдержке, который он, будь у него возможность, наверняка приказал бы казнить за неподобающую откровенность.

Он не сказал ничего и это было почти лучше слов.

Я спустилась медленно, не потому что хотела устроить сцену, а потому что платье действительно требовало хотя бы минимального уважения, а я, как ни странно, иногда умела уважать хорошо сшитые вещи.

— Ну? — спросила я, остановившись на последней ступени. — Подходит для наблюдения за подозрительными мужчинами?

Его взгляд скользнул по мне, задержался на лице, потом на линии плеч, потом вернулся к глазам. Очень дисциплинированно. Почти.

— Подходит, — сказал он. — Но, боюсь, подозрительные мужчины будут наблюдать в ответ.

— Какая досада. Придётся тебе снова изображать грозного супруга.

— Изображать? — уточнил он.

Я чуть склонила голову.

— Ой. Прости. В последнее время граница между изображением и реальностью у тебя стала такой тонкой, что я путаюсь.

На этот раз он не отвёл взгляд.

— Тогда будь внимательнее.

Сказано было тихо, почти нейтрально, но в этом «будь внимательнее» было слишком много смыслов для обычного совета. Я уже собиралась ответить, но взгляд сам опустился на его руку.

Браслет был на месте. Тёмная кожа, матовый металл, почти скрытый краем рукава, но всё же там.

— Смотрю, ты всё ещё носишь последствия моего хорошего вкуса, — сказала я.

Он посмотрел на браслет так, будто впервые его заметил, наглый человек.

— Он не мешает.

— Удивительно высокая похвала. Я почти растрогана.

— Не привыкай.

— Поздно. Я уже мысленно записала это в дневник твоего эмоционального развития.

— У тебя есть такой дневник?

— Теперь будет.

Грегор появился у входа с точностью, достойной часов, и, разумеется, с булавкой-вороном у шейного платка. Я заметила её сразу, но решила не нападать мгновенно. Хорошие охотники умеют ждать. Правда, хорошие охотники, вероятно, не охотятся на дворецких с целью морального улучшения, но у каждого свои таланты.

— Грегор, — сказала я, проходя мимо, — ворон великолепен.

Он даже не дрогнул.

— Благодарю, госпожа.

— Видишь, — сказала я Диону, — человек умеет принимать комплименты.

— Грегор умеет выживать, — ответил Дион.

— В этом доме это почти одно и то же.

Карета ждала у входа, и едва дверца закрылась за нами, я почувствовала знакомое ощущение: сейчас будет разговор. Кареты вообще стали для нас чем-то вроде передвижного кабинета семейных катастроф. Если так пойдёт дальше, когда-нибудь придётся повесить внутри табличку: «Здесь происходят споры, которые никто не планировал».

Дион сел напротив, но не так далеко, как мог бы.

Тоже заметим. Тоже запишем.

— План, — сказал он почти сразу.

— Как романтично, — вздохнула я. — Другие мужчины в карете делают комплименты, а ты произносишь слово «план» так, будто оно должно согреть мне душу.

— Если хочешь комплимент, ты его уже получила у лестницы.

— Это не был комплимент. Это было предупреждение с элементами признания.

— Тебе и это не угодило?

— Мне угодило. Я просто уточняю жанр.

Он медленно выдохнул, но раздражения в этом выдохе было меньше, чем раньше. Скорее привычка. Или, что ещё опаснее, терпимость.

— Если увидишь мужчину с приёма, не подходишь к нему сама.

— Уже слышала.

— Если увидишь похожие пуговицы, не фиксируешь взглядом слишком долго.

— Спасибо, милорд, я постараюсь не прожечь людям рукава глазами.

— Изель.

— Дион.

— Я серьёзно.

— Я тоже, — я чуть подалась вперёд. — Ты правда думаешь, что я после всего полезу к нему с бокалом и вопросом: «простите, вы случайно не состоите в организации, которая пыталась меня убить?»

Он посмотрел на меня без тени улыбки.

— Иногда я не знаю, чего от тебя ждать.

— Это, между прочим, комплимент моему творческому диапазону.

— Это жалоба.

— Жалобы подавай Грегору. Он их рассортирует, перепишет красивым почерком и будет осуждать меня от твоего имени.

Грегор, сидевший напротив сбоку, чуть опустил взгляд, как человек, который уже смирился, что его имя будет использовано в разговоре без предупреждения.

— Я бы предпочёл не быть посредником в ваших семейных обсуждениях, — сказал он.

— Поздно, — ответила я. — Вы уже морально вовлечены.

— Боюсь, это не подлежит отрицанию.

Дион почти улыбнулся. Почти.

Вот до чего я довела дом: люди начали почти улыбаться в карете перед подозрительным приёмом. Человечество иногда поддаётся дрессировке, если регулярно прикладывать к нему сарказм.

— Сегодня мы не ищем столкновения, — сказал Дион, возвращая разговор к делу. — Только смотрим. Если подтверждается, что таких людей несколько, мы уходим без шума. Потом будем думать.

— Ты это сейчас себе говоришь или мне?

Он прищурился.

— Нам обоим.

— Хорошо. Тогда я добавлю пункт от себя: если ты снова начнёшь территориально нависать надо мной при каждом мужчине в радиусе трёх шагов, я буду считать это частью твоего личного художественного развития.

— Я не нависаю.

Грегор очень тихо кашлянул. Я медленно повернулась к нему.

— Вы что-то хотели добавить?

— Нет, миледи.

— Умный выбор.

Дион бросил на Грегора взгляд, который тот выдержал с героической стойкостью человека, пережившего кота на руках и булавку с вороном, а значит, уже почти неуязвимого.