Возвращаюсь в комнату. Дверь всё так же не заперта, а внутри к моему удивлению уже ждёт служанка. Не та, суровая, а молодая, с круглым любопытным лицом и держит в руках свёрток ткани. Выходит, канцлер рассчитывает на то, что я останусь.

— Его превосходительство распорядился, — говорит она, слегка запинаясь, раскладывая на кровати платье.

Простое, тёмно-зелёное, из плотной шерсти, с длинными рукавами и высоким воротом. Никаких украшений, никакой вышивки. Платье горничной или небогатой горожанки. Но оно чистое, тёплое и, кажется, идеально подходит огненным волосам Мистреи. А ещё наконец это не ночная рубашка пленницы.

Рядом уже лежат тёплые чулки и мягкие кожаные туфли.

— Спасибо, — тихо благодарю девушку.

Она помогает мне переодеться, у самой сил на это не хватает, да и бинты сковывают движения, а потому мне приходится принять эту помощь. Платье сидит свободно, тело Мистреи всё ещё слишком худо после болезни, но оно скрывает бинты и придаёт хоть какую-то форму. Девушка пытается прибрать мои рыжие волосы, но я останавливаю её.

— Оставьте как есть.

Пусть видят. Пусть все в этом поместье знают, кто я. Огненный цвет волос — символ правящей семьи Анрих и так просто меня спрятать не удастся.

Столовая, в которую меня приводит служанка, оказывается сравнительно небольшой комнатой с камином и одним длинным столом. Канцлер Эштар уже сидит во главе, погружённый в изучение свитка. Я вижу простые, но сытные блюда. Здесь и тушёное мясо с кореньями, тёмный хлеб, сыр, печёные яблоки. Никакой изысканности, никакого пира. Ужин солдата или правителя, у которого нет времени на церемонии, но мне даже нравится это.

Он поднимает взгляд, когда я вхожу, глаза тут же скользят по платью, волосам.

— Садись, — кивает он на стул напротив, не вставая.

Я молча занимаю своё место, на удивление чувствуя себя довольно уверенно. Между нами расстояние в несколько метров стола, но напряжение такое, будто мы сидим нос к носу.

Ужин проходит в полной тишине. Я ем медленно, стараясь не выдать, как дрожат руки от волнения, Дэйнар тоже не торопится.

— Твоё здоровье, — говорит он наконец, откладывая нож. — Лекарь будет проводить процедуры. Травяные настои, ванны. Твоя слабость это следствие долгого пренебрежения. Пренебрежения со стороны тех, кто должен был оберегать. В империи такое не любят. Растраченный ресурс — это глупость, а ты сильный маг.

Вот как он меня видит? Уж не знаю что там до магии, но Мистрею сильной точно назвать было сложно.

— Почему это я ресурс? — спрашиваю прямо, отваживаясь посмотреть ему в глаза при свете свечей. — Мёртвая принцесса Анрих была бы для империи куда более удобным символом. Закрытая страница. А живая принцесса это проблема. Заложница. Претендентка для оппозиции. Игрушка для мятежников. Зачем она канцлеру?

Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. Свет от камина играет на скулах, в глубине глаз. Я сама не замечаю, что говорю будто о другом человеке, хотя за дни пребывании в посметье уже успела смириться с тем, что разум Мистреи теперь полностью принадлежит мне. После того случая в лесу наши воспоминания смешались и несмотря на то, что в первые дни я верила в возможный глубокий сон самой принцессы, то к сегодняшнему дню я уже перестала верить и опасаться её возвращения.

— Мёртвая принцесса это мученица. И причина для новых восстаний под её именем ещё лет двадцать, — говорит он расчётливо. — Живая принцесса, находящаяся под стражей империи, это факт. Но живая принцесса, чьё существование оспаривается, чьё местоположение неясно, чья судьба находится в руках не императора, а его канцлера… — он делает паузу, давая мне понять. — Это уже не символ. Это пешка на доске. И пешкой можно управлять. Её можно передвигать. А при должном умении превратить в более ценную фигуру.

Меня бросает в жар, потом в холод. Он говорит откровенно. Слишком откровенно.

— Император согласен с такой игрой?

Лицо канцлера становится абсолютно непроницаемым после моего вопроса.

— Император доверяет мне наведение порядка. Как я это делаю уже моя ответственность. До тех пор, пока порядок достигается.

Значит, здесь и есть то самое тонкое лезвие. Он действует на грани неповиновения. Пряча меня здесь, он уже делает шаг, который могут счесть мятежным, пользуясь доверием императора.

— Вы играете с огнём, — шепчу я.

— Я привык к холоду, — отвечает он, и в его взгляде появляется та самая глубокая, леденящая боль, которую я мельком видела в первый день. — А чтобы разжечь огонь, иногда нужно рискнуть обжечься.

После ужина он велит меня не сопровождать. Я возвращаюсь в свою комнату одна. Коридор освещён скупо, но я без проблем следую по единственно верному пути. Когда прохожу мимо полуоткрытой двери, она оказывается дверью в его кабинет, оттуда льётся полоса света. Я не замедляю шаг, но краем глаза вижу, что канцлер стоит, опершись ладонями о край стола, его спина напряжена тетивой. И, судя по всему сюда есть более короткий путь, раз он оказался в кабинете так быстро.

Дэйнар Эштар словно чувствует моё присутствие. Не поворачивая головы, только слегка наклоняя её, как хищник, улавливающий шорох.

— Ты заблудилась? — его голос, приглушённый, звучит из темноты кабинета.

— Нет, — отвечаю так же тихо, останавливаясь, хотя по спине уже бродят мурашки. Выходит всё это время он был где-то неподалёку от моей комнаты. — Я знаю дорогу.

Теперь он поворачивается. Свет падает на его лицо, стирая резкие тени.

— Завтра лекарь начнёт процедуры, — говорит он, меняя тему, как если бы мы обсуждали погоду. Но его взгляд не отпускает меня. Он скользит по зелёному платью, по моим распущенным волосам и чувствую внимание мужчины. Медленное, изучающее, заставляющее кожу под тканью гореть. — Будет больно. Твое тело отвыкло от настоящего лечения.