Йоко

Жалела ли я?

Да.

Поступила бы иначе, выпади такой шанс?

Нет.

Погребение Кёсукэ провели так закрыто, как было возможно. Отец, мачеха, Акихито, я, Таро и Такеши-сама. Вот и все, кто присутствовал во время проведения обряда.

Я смотрела на лицо человека, к смерти которого приложила руку, и не чувствовала почти ничего. Ни угрызений совести, ни стыда. Я не думала о том, как могла так поступить. Так низко пасть. Что я, фактически, превратилась в хладнокровную убийцу. Нет, подобные мысли не роились у меня в голове, потому что я ни о чем не жалела. Я сделала свой выбор. Я выбрала себя. Своего теперь-уже-мужа. Ребенка, который только родится.

И даже если однажды муки совести накроют меня. Даже если однажды я начну просыпаться от кошмаров, в которых ко мне будет приходить мертвый старший брат. Даже если однажды Кёсукэ станет повсюду мне мерещиться — даже тогда я не отступлюсь от того, на чем стою сейчас.

Я не пожалею.

И Такеши Минамото унесет нашу тайну с собой в посмертие, я знала это точно. И Таро никогда, никогда ни о чем не узнает.

Я почувствовала бережное прикосновение к рукаву белоснежного кимоно — цвет траура — и посмотрела на сёгуна, который подошел ко мне. Позади него Акихито придерживал руками Акико, ноги которой подкашивались, и она едва могла стоять. При взгляде на нее мне сделалось больно, и в горле возник сухой ком. Горе матери, похоронившей свое любимое дитя, не знало ни границ, ни пределов, и, как женщина, я горячо ей сочувствовала.

Но не как Йоко Минамото, дочь Нарамаро Татибана.

Могилу для Кёсукэ Акико вырыла своими руками. Начала много, много лет назад и на протяжении половины своей жизни продолжала копать, пока мы все не оказались здесь. В усыпальнице в Камакуре. Сегодня в ней нашел свое последнее успокоение и младший сын сёгуна.

— Йоко, — отец позвал меня, вырвав из задумчивости.

Он так постарел, что сердце от одного взгляда на него заныло против воли. Наверное, я была слишком мягкой. Наверное, мне не хватало твердости, я быстро забывала и прощала. Но не все и не всем. И могила Кёсукэ являлась тому доказательством.

— Ты можешь остаться во дворце, если хочешь. Пока Такеши будет выбивать сохэй из земель Минамото.

Я накрыла его ладонь своей и мягко, но непреклонно покачала головой.

— Нет, отец. Я отправлюсь к Наоми-сан, в поместье Токугава. И пережду бурю там. Там достаточно безопасно.

Сёгун кивнул так, словно и не надеялся, что я соглашусь. Что ж. Не существовало такой силы, которая заставила бы меня остаться во дворце в Камакуре в то время, когда и Таро, и Такеши-сан его покидали. Оба — с небольшим интервалом по времени — отправлялись на земли Минамото, чтобы разобраться с сохэй. Суд над Ацуми-саном было решено отложить: главам Великих кланов было нужно время, чтобы добраться до поместья. Минамото считали, что наведение порядка с восставшими сохэй — первоочередная необходимость, и Акихито был с ними согласен. Отцу оставалось лишь подписывать нужные свитки и отдавать приказы.

Слишком многое на него обрушилось в последнее время, слишком многое. Двойное предательство Ацуми-сана. Заточение Кёсукэ. Полубезумное состояние жены. И вот теперь — смерть одного из сыновей. Он осунулся, постарел. Все чаще опускал голову и горбил спину. Все чаще смотрел прямо перед собой отсутствующим взглядом, не желая вникать, что происходило вокруг него.

Ему было тяжело. И видеть его таким мне было очень, очень больно.

— Как пожелаешь, Йоко, — сёгун вздохнул, похлопал меня по локтю и, выпрямившись, зашагал к жене и сыну. Теперь уже единственному.

Стоило отцу отойти, его место занял Такеши-сама. Мы медленно шли по мощеной дорожке в саду, покинув усыпальницу, и я видела перед собой Таро. Он переговаривался о чем-то с Мамору-саном, который уже поджидал нас, когда мы показались снаружи.

Я посмотрела на старшего Минамото, который пока молча шел рядом. Его белоснежное кимоно, как и мое, тускло сияло в сгустившихся сумерках: солнце заслонили темные, тяжелые тучи.

Мы не оставались наедине с того вечера, как я постучала в дверь его покоев, зажав в руке отравленную жемчужину. И потому сейчас я удивилась: мне показалось, что Такеши-сан будто бы начал меня избегать.

— Как ты себя чувствуешь, Йоко? — спросил он.

Я пожала плечами. Оставленный Ацуми-саном порез почти зажил, вскоре от него останется лишь тонкая, белесая нитка шрама.

— Я в порядке, — я покосилась на него снизу вверх. — И ни о чем не жалею.

Последняя фраза прозвучала как вызов, но я слишком поздно прикусила язык. К моему удивлению, на губах Такеши Минамото возникло нечто, напоминающее улыбку.

— С годами признавать свою правоту становится так легко и даже приятно… — пробормотал он себе под нос, а потом обернулся и посмотрел мне прямо в глаза. — Я был не прав, Йоко. Когда думал, что ты станешь плохой женой моему сыну.

Я уставилась на него, позабыв о приличиях, и не отводила взгляда, пока не пришлось отвлечься, чтобы свернуть на другую дорожку в саду. Сперва я хотела даже переспросить: вдруг, мне показалось? Потому что поверить в слова старшего Минамото было решительно невозможно. Тем не менее, он действительно их произнес. И действительно теперь поглядывал на меня с мягкой, совсем не обидной усмешкой.

— Мой брат не заслужил поединка с ним, — я посмотрела Таро в спину.

Такеши-сан согласно прикрыл глаза.

— Я перед тобой в долгу, — сказал он, но я свирепо мотнула головой, не побоявшись его перебить.

— Нет, — возразила я тихо и твердо и поспешно продолжила говорить, не позволив ему вставить хоть слово. — Нет никакого долга. Я люблю вашего сына и сделала это ради него.

По губам старшего Минамото скользнула довольная улыбка. Он не стал со мной спорить и даже бровью не повел в ответ на мою грубость: все-таки перебивать главу клана, моего клана, было ужасно невоспитанно.

— Ты напоминаешь мне одну из дочерей. Такая же упрямица, какой была Томоэ.

Глаза Такеши-сана смеялись. Он улыбался теперь уже по-настоящему: так, что от уголков глаз разошлись многочисленные лучики морщин.

Он ведь постарел, осознала я вдруг с каким-то пугающим откровением. Постарел уже давно, но события последних недель добавили новых морщин и ему, и моему отцу.

После церемонии погребения я отправилась в свои старые покои: нужно было проследить за служанками, которые собирали вещи. На этот раз я не покидала Камакуру в спешке, но уезжала, как и подобало дочери сёгуна, и увозила с собой немаленькое приданое. В дверях меня встретила Саюри: лишь день назад она вернулась во дворец. Она немного дичилась, ведь перемены в ее жизни произошли слишком резко — впрочем, как и со всеми нами.

— Йоко-сан, — стоило мне войти, она подошла ко мне и принялась тараторить, указывая на многочисленные плетеные сундуки, мешки из плотной ткани, шкатулки, стопки шелковой ткани, что лежали на татами буквально повсюду. — Мы уже почти со всем закончили, остались только старые, неиспользованные отрезы, но они слишком светлые, не знаю, стоит ли их брать… — и она задумчиво закусила губу.

Выходя замуж, женщина меняла легкие, девичьи кимоно с длинными рукавами и яркими узорами на более скромные, удобные и практичные. Вместо светло-розовых, песочных и фиалковых полагалось носить темно-сиреневые, насыщенно-синие, болотно-зеленые, угольно-черные цвета. Вышивка становилась менее яркой и вычурной, и больше не стелилась по всему подолу, рукавам и воротнику. Теперь она украшала лишь нижний край юбки и ткань в районе запястий.

— Хорошо, я посмотрю их. А пока хочу выкупаться и переодеться.

Траурное белоснежное кимоно было тяжелым и неудобным, и мне хотелось поскорее избавиться от него. Скинуть, смыть с себя запах погребения Кёсукэ, вытравить его из памяти навсегда.

Саюри понятливо кивнула и отдала служанкам несколько приказов, и уже вскоре я с головой ушла под воду в глубокой бадье, которую для меня натаскали. Потом я переоделась в кимоно цвета спелой ежевики, шелк которого переливался на свету, становясь то практически черным, то лиловым. На спине был вышит герб клана Минамото.

Я совсем еще не привыкла считать себя женой Таро — официально. И потому чувствовала себя странно и непривычно. Новая одежда, новое имя, новые обязанности. И опять впереди была неизвестность, ведь я уезжала не в свой новый дом — не в поместье Минамото. На землях Токугава я должна была встретиться с Наоми, чтобы вместе дожидаться, пока наши мужья разберутся с сохэй.

После купания я принялась перебирать отрезы ткани, на которые указала Саюри, и так увлеклась, что не заметила, как в покоях воцарилась тишина. Служанки, казалось, даже дышать перестали. Я подняла голову и поняла, почему: в дверях стояла Акико. Все еще в белом, траурном кимоно. Она не будет снимать его еще целый год: именно столько времени отводилось на траур.

— Йоко, — сломанным голосом позвала она. — Прогуляйся со мной.

Я могла отказаться. Я уезжала на днях из Камакуры, и у мачехи не было никакой власти надо мной. Я больше не опасалась ее планов. Она ничего мне не сделала бы. Если повезет, я больше никогда ее не увижу.

И все же.

Я приложила руку к убийству ее сына.

Возможно, я задолжала ей этот последний разговор.

Кивнув, я велела двум самураям, которых приставил ко мне Таро, следовать за мной. Акико вяло усмехнулась, но ничего не сказала. Если бы сказала, я никуда бы с ней не пошла. Я не собиралась оставаться с ней наедине, без охраны.

— Ты уезжаешь, — она заговорила, когда мы покинули пределы дворца и ступили на деревянную веранду-энгава. — Ты вышла замуж и уезжаешь, а мой сын остается со мной лишь горсткой пепла в поминальной вазе.

Загробный голос Акико заставил меня поежиться. Я оперлась ладонями на деревянные перила и чуть сжала их, приказав сосчитать в мыслях до десяти.

— Ты выиграла, Йоко.

— Я ни во что с тобой не играла, — я мотнула головой.

Со стороны Акико казалась спокойной, даже расслабленной. Она не кричала и не истерила, даже голоса не повышала, но ощущение от нее было, словно от натянутой тетивы. Которая может выстрелить в любой момент, и тогда железный болт угодит тебе прямо в лоб. Даже стоять рядом с ней было тягостно. Все внутри меня кричало об опасности, и я старалась держаться от нее на расстоянии нескольких шагов. А еще не сводила внимательного взгляда с ее рук.

— Я знаю, — согласилась она покладисто. — Это и самое неприятное. В год твоего рождения… когда твой отец принес в наши покои орущий сверток и сказал, что я должна любить тебя, как своего ребенка… Тогда была ужасная гроза. Возле заброшенного алтаря я молила всех богов, призывая кары на голову человека, которого считала виноватым во всем. Я отдала свою кровь, а в следующие дни зажгла множество огней, чтобы мое проклятье сбылось. И боги услышали меня. Богиня Кицунэ откликнулась на мой зов и пообещала, что поможет мне отомстить.

От ее рассказа стыла в жилах кровь. И почему-то я была уверена, что проклинала она вовсе не своего мужа и моего отца.

— Теперь я думаю, что ошиблась, — сказала она будничным тоном, и это заставило меня насторожиться. Едва ли Акико собиралась признать, что была не права во всем. — Мне не нужно было молиться о смерти Такеши Минамото, который отнял у меня все. Мне нужно было задушить в колыбели тебя.

И она улыбнулась мне совершенно безумной, искривленной, извращенной улыбкой. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, и отпрянула: такой пугающей выглядела Акико.

— Госпожа? — ко мне тотчас бросился один из самураев. — Госпожа, вы в порядке?

Акико стояла на месте, не шелохнувшись. Кое-как справившись с собой, я кивнула и прохрипела.

— Да, я в порядке. Голова немного закружилась.

Помедлив, самурай все же отошел, но спиной я чувствовала его пристальный взгляд, и он дарил мне спокойствие.

— Ты безумна, — выдохнула я, заглянув в неживые, мертвые глаза Акико. Черные-черные, как сама смерть. — Такеши Минамото не сделал ничего, чем мог бы заслужить такую ненависть.

— Он отнял у меня брата. Жену брата. Маленькую племянницу. Мужа. Родную дочь. Если бы он не забрал тогда Нарамаро в поход… — он сжала кулаки и впилась ногтями в запястья. Лицо ее вновь исказилось болезненной гримасой, полной ненависти и злобы.

— Отец — сёгун. Он клялся защищать страну. Он сделал то, что был должен.

Я говорила и понимала, что говорю напрасно. Слова падали, словно в бездонную трясину, и Акико их даже не слышала. Разумные доводы уже не имели над ней власти, ведь ее разум окончательно потерялся в мрачных дебрях ее ненависти. Ничего не осталось от женщины, которую когда-то полюбил Нарамаро Татибана. Передо мной стоял лишь сгусток злобы и тьмы.

— Ты сама все разрушила. Уничтожила свою жизнь. Чуть не уничтожила страну. Чего ты добивалась?! — воскликнула я с отчаянием, поскольку не могла посчитать мышление безумного разума. — Ты ослабила отца, ослабила его власть. Втянула в заговор Ацуми-сана, или он тебя втянул? Но что ты бы получила в конце? Лишь кровь и смерть, и дотла выжженную землю. Как же ты этого не понимаешь?!

Мне захотелось подскочить к ней и потрясти, словно тряпочную куклу. Я смотрела ей в глаза, но не видела ничего. Ни единого проблеска. Ни единой мысли.

Акико упрямо поджала губы, и мои руки опустились сами собой. Бесполезно было о чем-то с ней говорить, бесполезно взывать к разуму.

— Ты просто безумна, — горьким шепотом повторила я уже сказанное. — Ты подумала, что будет с отцом без клана Минамото? Он опирался на них, и Такеши-сан всегда был готов подставить плечо.

— Не было бы его, нашелся бы кто-то другой, — презрительно выплюнула Акико.

Я тяжело и глубоко вздохнула, покачав головой.

Все было понятно без слов.

Ее не волновала цена. Ее вообще ничего не трогало, не волновало. Она хотела лишь изуверской мести и не думала о последствиях. Ни разу о них не задумалась. И все еще ничего не понимала. Даже теперь, когда те самые последствия ее настигли.

— Прощай, — вымолвила я, отвернувшись от нее.

Ощущение было такое, словно я вляпалась в вязкую грязь, и она прилипла ко мне, и я вся в ней выпачкалась.

Я решила немного пройтись. Подышать свежим воздухом, который пах скорой грозой. Проветрить голову после тяжелого разговора с Акико. Сопровождаемая самураями, я вышла в сад и медленно двинулась по дорожке. Две женщины. Две судьбы. Наоми Минамото и Акико Татибана. Обеим выпали тяжелейшие испытания, но как же по-разному они распорядились своими жизнями…

Что ждет Акико? Ссылка в дальнее поместье, подальше с чужих глаз? Ацуми-сан вскоре заговорит, если уже не начал болтать. Он непременно расскажет об их заговоре. Об их совместном заговоре. Акико злоумышляла против собственного мужа. Против старшего сына, ведь, если бы Нарамаро лишился власти, то Акихито ее не удержал. На что она рассчитывала? Или месть так слепила глаза, что она не видела ничего дальше собственного носа? Ацуми-сан действовал лишь в своих интересах. Едва ли он представлял Кёсукэ в роли следующего сёгуна…

— Йоко?!

Таро, вышедший из-за поворота мне навстречу, позвал меня с легким беспокойством. Он подошел, вглядываясь в мое лицо, и я почувствовала, как затихает внутренняя тревога. Как все мысли улетучиваются, и в голове воцаряется блаженная, спокойная тишина.

— Я вышла подышать. Такая свежесть перед дождем, — сказала я, и его нахмуренное лицо разгладилось.

— Хорошо, что взяла с собой самураев. Больше никуда не ходи одна, — похвалил Таро, пристально посмотрев на охранявших меня мужчин.

Я улыбнулась, купаясь и нежась в его заботе.

До очередного расставания оставались считанные дни, но я старалась храбриться. И наслаждаться тем, что было нам отмерено. И потому я подошла к мужу поближе и украдкой взяла за руку, пользуясь тем, что длинна рукавов кимоно надежно скрывала запястья. Почувствовав, Таро улыбнулся с легким укором, но ладони не отнял.

— Предатель Ацуми заговорил, — сказал он немного погодя. — Теперь сёгун услышал из первых уст, что в заговор была втянута его жена.

Невольно я поежилась. То, о чем я размышляла лишь недавно, уже случилось.

— Его ждет очень непростое решение, — лицо Таро ожесточилось. — Но иначе нельзя.

— Иначе нельзя, — повторила я эхом, не чувствуя жалости к Акико, но жалея отца.

Но после этого. Когда улягутся все волнения и тревоги. Когда будет подавлено восстание сохэй. Когда Минамото вернут себе свои земли.

Что ждет нас?..