Таро

Йоко заснула. Ей дали сонного отвара, и я сидел возле нее на футоне, пока ее дыхание не выровнялось, а лицо не разгладилось, став безмятежным и спокойным, словно у беззаботного ребенка.

Я стану отцом.

Вот и исчезла загадочная таинственность, которая сопровождала ее скорый отъезд из лагеря в наше родовое поместье. Отец ничего мне не рассказал. Наверное, хотел, чтобы я услышал из ее уст…

И я услышал.

Я погладил ее по щеке костяшками пальцев, бесшумно поднялся с футона и подошел к приоткрытым сёдзи. Снаружи на веранде несли стражу двое самураев в одежде в цветах Минамото.

— Я ухожу, — сказал я им, и оба ответили короткими поклонами.

Я вышел из покоев Йоко и в коридоре встретился взглядом с Мамору-саном. Он смотрел на меня покрасневшими от усталости, запавшими глазами — точно такие же, какими я смотрел на него.

— Не беспокойтесь, господин, — сказал он и прислонился к раздвижным дверям спиной.

Я кивнул. Теперь, пожалуй, я мог сказать, что Йоко была в безопасности.

— Как Дзиро? — спросил я, потому что не успел еще проведать самурая, благодаря которому мы все успели вовремя.

Я успел вовремя.

Раненый, он прополз три с половиной коридора прежде, чем наткнулся на кого-то, кому смог рассказать о наращении Ацуми на Йоко. Весть полетела дальше, дошла до нас, и я поспешил к невесте. И успел ухватить судьбу за хвост. Еще немного, и озверевший от ярости предатель убил бы — просто в отместку, просто, чтобы отомстить мне.

Ведь именно я привез вести об его измене.

— Он поправится, господин, — голос Мамору-сана, когда он говорил о сыне, дрогнул, но то была лишь секундная слабость, и он быстро с собой справился. — Потерял много крови, но раны не смертельны. Лекарь сказал, что поставит его на ноги.

Я вгляделся в лицо человека, которого совсем недавно звал своим наставником. Теперь я уже не чувствовал себя его учеником. Я думал о мужчинах его рода, которые служили и служат клану Минамото так давно, что все уже забыли, когда это началось.

Отец Мамору — Яшамару-сан — служил моим отцу и деду. Затем место отца занял сын, который служит отцу и мне. У сына родились сыновья, и один из них сегодня спас жизнь моей невесте. Однажды сын родится и у меня. И Дзиро будет служить уже ему. А затем их дети, и дети их детей…

Я думал об этом, пока шел в покои отца. Стояла глубокая ночь, но, казалось, во дворце сёгуна никто не спал. Ацуми заковали в кандалы и бросили туда, где ему было самое место — в клетку рядом с Кёсукэ. Его будут судить: соберутся главы Великих кланов и вынесут ему приговор. Сомневаюсь, что силы его духа хватит на сэппуку, и потому его ждет позорная казнь через отрубание головы. Сёгун будет вправе его помиловать, но не думаю, что Нарамаро-сан решится на такое.

Отец в покоях был не один. Я думал, что застану его вместе с Кенджи, но он сидел за одним столом с Акихито-саном, и вдвоем они рассматривали развернутую карту.

Сёгуна же не видел никто с момента, как предателя Ацуми схватили в саду. Говорили, он, подобно жене, заперся в своих покоях, велел подать сакэ и никуда не выходил.

Когда я вошел, отец поднял голову и кивнул, указав на место возле себя, напротив Акихито-сана. Тот казался еще более бледным и болезненным, чем обычно. Залегшие под глазами черные тени превратили его едва ли не в старика.

— Я мог бы сам поехать к сохэй, — сказал Акихито, продолжая ранее высказанную мысль. — И попытаться уговорить тех, кого еще можно уговорить.

Отец помассировал переносицу и пожал плечами, уклонившись от прямого ответа.

— Вы молчите, — Акихито уловил это и усмехнулся. — Не согласны?

— Я не вправе давать тебе советы.

— Кроме вас сейчас — некому, — жестко и зло произнес старший сын сёгуна. — Так что дайте мне совет, в котором я сейчас нуждаюсь.

Отец смерил его долгим, оценивающим взглядом.

— Имя твоего клана не принесет сохэй спокойствие. Предательство Ацуми будет у всех на слуху, и лучше, чтобы поехал кто-то другой. Не Татибана.

— Который, к тому же, калека, — Акихито растянул в жуткой улыбке бледные губы и подвинул к себе палку, на которую опирался при ходьбе.

— Да, — отец не стал смягчать удара. — Ты калека, но дело не в твоей физической слабости. Дело в слабости сёгуната.

Его слова прозвучали подобно звуку рога на церемонии погребения.

— Тогда кто, если не я? — Акихито небрежно повел плечами, хотя смириться с таким исходом ему было нелегко. — Вы? Таро-сан?

— Прежде, чем я буду о чем-либо говорить с сохэй, я вышвырну их с наших земель, — процедил отец ледяным голосом. — Они слишком близко подошли к поместью. Слишком многого возжелали, и ответят за это.

— Стране нужно, чтобы восстание было подавлено как можно скорее, — Акихито недовольно посмотрел на отца, но тот не повел и бровью.

Во мне же вскипела ярость, и я сжал под столом кулаки, пытаясь обуздать гнев. Все ответы, что крутились в голове, были, хоть и правдивыми по существу, но являлись в то же время и оскорблениями. Сёгуна, его решений, его действий, его наследников… Было не место и не время их произносить, но клокочущая злость так и рвалась наружу. Столько, сколько сделал клан Минамото для сёгуната, для страны, не сделал никто. Даже Татибана. Напротив, члены клана сделала все возможное, чтобы страна развалилась на части, словно бамбуковый домик.

Акико-сан. Кёсукэ. Ацуми. Сам сёгун.

А теперь Акихито смел предъявлять отцу претензии! Смел говорить с ним недовольно!..

— Сначала мы разберемся с сохэй на наших землях. Затем — займемся монастырями на севере.

Недовольство было написано на лице старшего сына сёгуна огромными иероглифами, но он смолчал.

— Хорошо, Такеши-сама, — Акихито кивнул, скрипя зубами. — Уже глубокая ночь, нам всем нужен отдых. Продолжим завтра, — он подтянул к себе палку и приготовился встать.

— Завтра нам понадобится сёгун, — сказал ему отец на прощание.

Акихито уже стоял к нам спиной возле дверей, и я увидел, как вздрогнули его плечи.

— Хорошо, — сказал он глухо. — Я позабочусь об этом.

Когда звуки его шагов и шагов охранявших его самураев стихли в коридоре, я посмотрел на отца.

— Мы могли бы вновь разделиться.

— Нет, — он резко мотнул головой. — Мы вернемся в поместье, выкинем эту падаль с земель, а затем займемся тем, о чем просит сёгунат. Довольно. Я отдал ему все… и посмотри, к чему мы пришли!

И затем произошла невиданная вещь. Взмахом руки отец смел со стола на татами карту и пустые чашки и плошки, расставленные на столе. Он гневался, как никогда прежде, и вышел из себя, утратив контроль.

Комната наполнилась его хриплым, тяжелым дыханием. Отвернувшись, он смотрел на погруженный в темноту сад сквозь приоткрытые сёдзи.

— Когда наш клан предал мой старший брат, я сразился с ним, убил, разрубил на куски и бросил свиньям. А он… — отец перешел на свистящий шепот, — он просто запер одного выродка в его собственных покоях. А другого кинул в подземелья лишь потому, что тот оказался столь туп, что попытался убить тебя на глазах у половины войска!

Он положил на стол тяжелый, сжатый кулак и покачал головой, рассерженный и разочарованный. Слова он буквально выплевывал, выталкивал через силу, и они жгли ему губы.

— Убить моего старшего сына… — повторил отец очень тихо, себе под нос. — За подобное забирают жизнь.

Выражение его лица в то мгновение напоминало оскал хищника: столь же пугающий и несущий смерть.

А спустя еще одно мгновение все изменилось. Он провел ладонью по лицу, словно сбрасывал напряжение, и когда он посмотрел на меня, я увидел перед собой прежнего Такеши Минамото. Из темных глаз исчез яростный блеск, подбородок больше не напоминал деревянную маску.

— Как Йоко-химэ? — спросил он спокойным, излишне спокойным голосом.

— Отец, сёгун тебе не простит.

Он прищурился, окинул меня цепким взглядом и растянул губы в ухмылке.

— А я не прощу себя, если этот выблядок продолжит дышать.

— В этом нет чести, — добавил я.

— Чести нет в том, чтобы смотреть, как уничтожают твоих детей. Твою семью.

— Я могу вызвать его на поединок. И убить, как полагается.

— Он бешеное, опасное животное. Порошок, который он нюхает, обостряет многие инстинкты. Он делает его сильнее, одновременно разрушая разум. Я запрещаю тебе рисковать, ты слышишь?

Я прикрыл глаза, не желая признавать, что я проиграл этот спор.

— Таро! — он позвал настойчиво. — Отвечай мне.

— Я тебя слышу, — глухо, через силу отозвался я.

Помедлив, он кивнул с тенью удовлетворения на лице.

Я знал о том, что сделал однажды отец — десятилетия назад. Он сам рассказал мне, когда я чуть повзрослел, и он начал брать меня с собой в походы, начал понемногу вовлекать в дела клана.

Много лет назад, здесь же в Камакуре, он убил Дайго-сана, на тот момент главу клана Асакура. Убил тайком, ночью, прокравшись в его покои, словно вор. Убил потому, что не мог остановить никаким иным способом. Убил потому, что тот травил мою мать, и она теряла нерожденных детей…

Он никогда не гордился сделанным, и поведал мне не из чувства гордости.

И теперь он собирался повторить.

А я не мог этого допустить.

Только не во второй раз. Хара[8] разрушается бесчестием. Отец запятнает себя, свой дух. Вновь.

— От Акихито не понесла ни одна из многих женщин, — отец поднялся с едва слышным вздохом и подошел к седзи, вновь прильнув взглядом к погруженному во мрак саду. — За долгие, долгие годы. Следующий на очереди после него — зависимый от порошка безумец. Я лучше отдам вторую руку на отсечение, чем допущу это.

Сказал он очень тихо и веско, и в комнате вдруг стало тяжело дышать.

— Быть может, я совершил тогда ошибку, — он посмотрел на меня. — В последнее время я все чаще думаю, что не должен был отказывать от сёгуната. Тогда бы тебе не пришлось расхлебывать все это, сын.

— О чем ты говоришь?

— Кто станет сёгуном после Акихито? — он ответил вопросом на вопрос, как любил делать, когда я был еще мал.

Но даже тень усмешки стекла с его лица за одно мгновение, и отец вновь посерьезнел.

— Сегодня отправились гонцы ко всем Великим кланам. Суд над предателем должен состояться как можно скорее.

— Это все равно займет недели, а Кенджи сказал, что…

— Кенджи! — отец фыркнул, сузив глаза. — Он должен был остаться и отправить управляющего вместо себя.

— Ты несправедлив к нему, — я встретил его взгляд. — Он не хотел прятаться за чужой спиной, ведь считал себя виноватым. Перед тобой за то, что сохэй зашли на наши земли.

— Глупый мальчишка, — он покачал головой. — Ладно. Довольно об этом. В одном Акихито был прав: уже скоро наступит рассвет, а нам нужен отдых. Новый день будет ничем не лучше предыдущего.

Оттолкнувшись от стены, он подошел ко мне и положил на плечо здоровую руку, чуть сжав. Я склонил голову, чувствуя на душе тяжесть. Обманывать его было непросто.

Вернувшись в свои покои, на рассвете, некрасивыми столбцами иероглифов, ведь я держал кисть в левой руке, я написал прошение на имя сёгуна.