Йоко

На следующий день на границе земель Асакура нас встречал сёгун. Но рядом с отцом, чуть за спиной стоял Такеши Минамото, и это вдохнуло в меня надежду. Я прекрасно помнила слова Таро: что его отец не пойдет против моего. Даже из-за собственного сына. Но, зная, каким выстраданным ребенком был первенец Такеши, сколько здоровья и сил стоило Наоми его рождение, я сильно сомневалась в словах моего жениха. И потому, еще издалека заметив массивную фигуру Такеши Минамото, я с облегчением выдохнула.

Он не станет смотреть, как его сына закуют в кандалы.

Земли Асакура сильно отличались от всего, что я прежде видела. Я привыкла путешествовать по лесу, но последние несколько дней мы ехали по голым равнинам и холмам. Воздух здесь пах по-другому: соленой свежестью и водорослями. Ветер был влажным и теплым, и его порывы окутывали лицо, словно мокрое полотенце.

Повиновавшись взмаху руки Таро, наш отряд остановился. Самурай придержал для него коня, и он спешился, а потом сам помог спуститься на землю мне. Во взгляде отца мелькнуло узнавание, но он лишь сильнее нахмурился.

Сёгун постарел на годы за недели, что прошли с нашей последней встречи. И вскоре ему предстоит постареть еще сильнее: когда я расскажу ему об обезумевшей жене. Лицо Такеши Минамото по обыкновению не выражало ничего. Даже когда он увидел меня. Даже когда он увидел Тадааки-сана: тот спрыгнул на землю следом за нами. Постепенно спешились все самураи из нашего отряда.

Я осталась на месте, а Таро пошел навстречу сёгуну и отцу. За их спинами выстроились самураи, и нас разделяли всего несколько десятков шагов, но этот путь был самым длинным за мою жизнь.

Я смотрела Таро в спину, втайне любуясь широким разворотом плеч. Он шел спокойно и чинно, как ходил всегда, и ничто не выдавало в нем человека, не знавшего, что ожидает его, когда он дойдет.

Он остановился в нескольких шагах от сёгуна и отца. Опустился на одно колено и сложил руки в традиционном приветственном жесте: кулак правой руки упирается в раскрытую ладонь левой. Таро не успел коснуться земли, когда все самураи вокруг меня, действуя как единое целое, повторили его жест и также опустились на колени. Я в одиночестве возвышалась между ними, словно жердь.

Время замерло, перестав течь. Таро стоял, не шелохнувшись. Сёгун смотрел то на него, то на меня, и его ладонь подрагивала на рукояти катаны. Такеши Минамото не отводил взгляда от склоненной головы старшего сына. Безмолвие царило вокруг нас, и я слышала трепет птичьих крыльев высоко-высоко в небе. Где-то вдалеке шептало что-то прибрежным камням бескрайнее море.

Наконец, сёгун сделал какой-то жест ладонью, и, повиновавшись ему, Таро поднялся. Не помня себя, я подалась вперед. Это же хороший знак?.. То, что отец позволил ему встать?.. Он не приказал самураем его схватить, а ведь явно боролся с собой: я видела, как трепетали крылья его носа, как дрожала сцепленная до судороги челюсть. Означало ли это, что в нем одержала верх правильная сторона?..

— Йоко, — сёгун протянул ко мне руки, с трудом отвернувшись от Таро, который приветствовал своего отца.

Я шагнула вперед и подошла к Нарамаро.

— Здравствуй, отец, — сказала я, когда его ладони сжали мои плечи.

Он смотрел на меня так, словно видел впервые. На мгновение меня пронзила жалость, но я поспешно отогнала ее, вспомнив, сколько всего совершил сёгун.

— Приведи себя в порядок, — велел он, все также придерживая меня и чуть подталкивая в спину. — А после мы поговорим.

Я не успела даже обернуться, когда за мной сомкнули строй самураи Татибана, отрезав от Минамото. Отец шел позади и держал руку на плече, и это начало жутко нервировать. Он пытался меня контролировать, хотел управлять. И мне это не нравилось.

Сёгун передал меня с рук на руки безликим служанкам. В сопровождении самураев мы прошли сквозь разбитый в низине лагерь, но я почти ничего не смогла разглядеть из-за высоких спин окружавших меня со всех сторон мужчин. Мы вошли в огромный шатер, подпорками которому служили не просто натянутые веревки, но мощные, невысокие столбы. Внутри стояла полубадья, полубочка из дерева, в которую слуги таскали горячую воду. Я скинула одежду и залезла в нее, и в несколько рук мне тщательно вымыли волосы и тело.

Слишком поздно я спохватилась и поняла, что безмолвные девушки увидели на моей коже отметины, которые вовсе не предназначались для чужих глаз. Но прятать их уже было поздно. Этим я бы только привлекла к ним лишние внимание. И потому усилием воли я заставила себя опустить руки в воду. Оставалось лишь гадать, донесут ли служанки отцу о небольших красных пятнах на моей шее и плечах.

Мне помогли облачиться в кимоно — совсем простое и явно у кого-то одолженное, и в окружении глухой стены из самураев вновь сопроводили по лагерю до шатра отца. Сёгун был не один: в компании своих советников разглядывал разложенную на низком столе карту. Мое появление заставило их всех замолчать. Во взглядах мужчин я прочитала недовольство и явное неодобрение, но вслух никто ничего не сказал. Отец отпустил их резким взмахом руки, и мы остались наедине.

Чтобы потянуть время, он начал медленно и слишком тщательно сворачивать карту, нарочито на меня не глядя. Я осмотрелась: шатер сёгуна был просторным и больше походил на настоящий дом, чем на временное пристанище. Землю покрывали циновки, рядом со столом лежали подушки, на которых было удобно сидеть. Футон не напоминал тот скромный сверток, который я видела в палатке у Таро. На невысокой деревянной подставке был разложен набор для чайной церемонии. В дальнем углу я заметила также собранную ширму, а рядом с ней — деревянную бадью, похожую на ту, в которой я купалась, но гораздо больше.

— Я получил несколько писем, — заговорил сёгун. — От твоих братьев и матери.

— Она рассказала мне правду, — я не видела смысла откладывать этот разговор. — Я знаю, что она мне не мать.

— Она твоя мать, — с нажимом произнес Нарамаро, который, кажется, уже знал, что мне все известно о своем происхождении. — Неважно, что тебя родила другая женщина. Акико тебя воспитала, вырастила…

Я едва не рассмеялась отцу прямо в лицо. Он серьезно это говорил?..

— Она меня ненавидит. Она бросила меня в клетку в подземельях. Об этом тебе тоже написали? — процедила я и кивнула подбородком на три свитка, которые сёгун все крутил в руках.

— Только Акихито, — нехотя признался он, и я фыркнула.

Не удивительно.

— Ты должна ее понять, Йоко. Акико пришлось нелегко, — он усталым жестом потер переносицу и помассировал двумя пальцами глаза.

Сердце кольнула жалость к отцу, но я сразу же прогнала ее.

— Таро-сан меня не похищал. Я сбежала сама. После того, как посидела несколько дней в подземельях. А потом Кёсукэ едва не утопил меня в реке, и наша встреча с женихом была чудом, — на одном дыхании выпалила я, и Нарамаро бросил на меня быстрый взгляд.

Он вновь покачал вверх-вниз рукой, в которой удерживал свитки, словно взвешивал их.

— Она нашла мне какого-то старика в женихи. Хотела насильно выдать замуж, пока во дворце не было тебя и Акихито. А до этого кто-то отправил из дворца лживое письмо, из-за которого Минамото разделились, и Таро-сан чуть не угодил в ловушку…

— Довольно! — сёгун повысил голос, хотя еще минуту назад говорил со мной спокойно. — Не лезь туда, куда не следует. Политика тебя не касается.

Я закусила щеки, призвав на помощь все свое самообладание.

— Как ты не понимаешь! Ведь она ненавидит Минамото! Она сама рассказала мне об этом. Она упивалась мыслью о смерти Таро, ведь все думали, что он угодил в ловушку к сохэй…

— Йоко, замолчи! — отец сжал кулак, смяв свитки, и резким, хлестким движением отбросил их куда-то в угол.

Он побледнел от ярости. Его ладони дрожали, грудь вздымалась так, словно после быстрого бега.

— Никогда, слышишь, больше никогда не смей говорить такие вещи о матери!

— Она мне не мать!

Он замахнулся, чтобы ударить, но я отпрянула назад, и его рука со свистом рассекла воздух. Сёгун шумно выругался и впился в меня яростным взглядом. Я же, наоборот, как-то разом остыла и успокоилась. Все смотрела на его ладонь, застывшую в неестественном положении, и не могла поверить в то, что отец действительно намеревался отвесить мне пощечину.

— За что ты хотел меня ударить? За правду?

Сёгун взревел и повернулся ко мне спиной. Полы его длинного плаща шумно хлестнули воздух.

— Ты — всего лишь глупая, вздорная девчонка. Ты ничего не смыслишь ни в политике, ни в том, что произошло, — сообщила мне напряженная спина отца.

Я усмехнулась с горечью, которую не стала скрывать.

— Не нужны никакие особенные знания, отец, чтобы понять, что другой человек пытается сжить тебя со свету.

— Хватит, я не желаю больше слышать никаких обвинений в адрес ма… Акико!

— Ну, как же ты не видишь?! — с отчаянием воскликнула я, хрустнув сцепленными в замок пальцами. — Это ты слепец, ты, а не я! Я была бы уже мертва, если бы не помощь Таро-сана… Что написали тебе Акико и Кёсукэ? В их словах нет ни капли правды, одна ложь, ложь, ложь!

— Мальчишка угрожал твоему брату смертью!

— Он пытался утопить меня в реке! Он преследовал меня в лесу и загнал в угол, заставив войти в бурный поток… я едва не умерла там!

Я отшатнулась от отца, безуспешно вглядываясь в его лицо и пытаясь найти в глазах намек на то, что он слушал меня и слышал.

Тщетно. Мои слова разбивались о стену, которую он выстроил внутри себя. Стену, состоящую из лжи и наговоров Акико, из наветов Кёсукэ. Из яда, что выделяли они оба. Смертельная отрава проникла в разум отца и полностью им завладела. Он не мыслил трезво и здраво, просто не мог. Гораздо приятнее было обманываться, чем смело посмотреть правде в глаза и признать, что жена способна на коварство, подлость и предательство.

Я горько закусила губу и покачала головой. Тщетно. Все мои усилия тщетны.

— Покушение на жизнь моего сына — это измена! — вновь взревел отец.

Мне стало еще горше.

— Да? — прошептала я тихо. — А на жизнь дочери, отец? На жизнь дочери — это что? Измена? Или можно, ведь дочь — бастард?

— Не смей произносить это слово, — процедил Нарамаро. — Ты моя дочь, и я не желаю больше слышать…

— Тогда призови их к ответу. Если я твоя дочь, призови к ответу тех, кто пытался меня убить… — и я бросила выразительный взгляд на те самые письма от Акико и Кёсукэ, что валялись на циновках возле ног отца.

Он промолчал. В оглушительной, тяжелой тишине я усмехнулась со всей циничностью, на которую была способна, развернулась и покинула шатер, даже не спросив разрешения. Впрочем, и задерживать меня отец не стал.

Вот и все.

С приоритетами и ценностями все стало ясно. Хотелось завыть. Свернуться в комок и завыть, потому что это была такая оглушающая несправедливость, которую невозможно вынести, даже если человек был к ней готов.

А я была. И не ожидала от сёгуна чуда. Но верила, что он все же будет справедлив. Хотя бы немного.

Вот так выходило, что со мной можно было делать, что угодно и кому угодно, и никакого наказания не последует. А Кёсукэ солгал отцу о том, что Таро якобы ему угрожал, и вот уже сёгун был готов наказать его — лишь опираясь на одно жалкое письмо безумца!

Я брела по лагерю, не разбирая дороги. Я не знала, куда мне идти. Да и зачем… Мои слова ничего не значат, моя жизнь не имеет никакой ценности, что подтвердил мой собственный отец…

Когда в глазах защипало от слез, я сердито потерла их и щеки. Нет уж, не хватало еще расплакаться у всех на виду! Я, наконец, остановилась, чтобы оглядеться. Хотелось найти свой шатер, забиться в самый дальний угол и ни с кем не встречаться. А, прежде всего, с Таро. Которого я подвела, не сумев ни в чем убедить отца.

Но моему желанию не суждено было сбыться.

— Йоко-химэ? — безрадостным голосом окликнул меня Такеши Минамото. — Что вы делаете здесь делаете, так далеко от своего шатра?

Подавив горестный вздох, я повернулась. Мужчина смотрел на меня, как зверь смотрит на свою добычу. Но мне ничего не оставалось, и я сделала шаг ему навстречу.