Над рекой поднимался водяной пар из-за бурного течения. До Камакуры оставалось меньше двух дней пути, и тем вечером мы раньшы обычного разбили лагерь на берегу ручья, который грозил вот-вот обернуться полноводной рекой.

Я хотел, чтобы войско отдохнуло, и оставшийся путь мы проделали быстро и налегке. Позади меня уже разожгли два больших костра, и уютный треск дров вместе с стрекотом стрекоз разносился над водой.

Громкие голоса заставили меня обернуться. Прокляв в очередной раз повязку, которую все еще носил на одном глазу, вторым я увидел, как в мою сторону поспешно шагал дозорный.

— Мы заметили всадника на лошади, господин, — сказал он, остановившись на почтительном расстоянии. — Он один.

— Всадник? Здесь, в лесу? — переспросил я, и самурай кивнул. — На нем есть знаки отличия?

— Их не видно, господин. Еще и туман мешается, — дозорный развел руками.

— Остановите его. И расспросите.

— Стрелами, господин? Остановить стрелами? — уточнил он, и я поморщился.

— Словами, Рю. Мы не разбойники, чтобы начинать со стрел. Расспросите и доложите мне, — я взмахнул рукой, отсылая недалекого самурая, а сам задумался.

Откуда бы в глубине леса взяться одинокому всаднику? Мы намеренно свернули чуть в сторону от дороги и остановились на ночлег у берега ручья, чтобы оказаться подальше от случайных путников или отрядов.

Любопытно.

Вскоре по доносящимся до меня громким голосам я понял, что всадник оказался в нашем лагере. Если он скажет что-то любопытное, самураи мне передадут. А нет — так и отпустим незадачливого путника во все стороны.

— Таро! — Мамору-сан окликнул меня, позабыв приличия, и я стремительно развернулся и зашагал ему навстречу.

Он спешил ко мне, оберегая раненую руку, которую по-прежнему держал в лубке, и его лицо выглядело по-настоящему взволнованным. И это не понравилось мне еще сильнее.

— Таро, — повторил он, когда мы поравнялись. — Тебе лучше посмотреть на это самому.

— На что? — нетерпеливо спросил я, следуя за мужчиной в дальний конец лагеря.

Я не помнил, чтобы когда-либо прежде спокойный и хладнокровный Мамору-сан вдруг терял лицо и показывал свои эмоции.

Когда я ступил под сень деревьев, где тесным кругом собрались самураи, они встали мне навстречу и расступились. Сперва на земле я не увидел ничего необычного и нахмурился: они дернули меня лишь потому, что забредший в лагерь всадник оказался худосочным мальчишкой, к тому же потерявшим сознание? Юней лежал на футоне спиной ко мне, его одежда — явно с чужого плеча — была ему велика и порядком изношена, вся мокрая, грязная, в многочисленных прорехах. Я видел тонкую, цыплячью шею, худые плечи, острые лопатки, что выпирали из-под куртки.

— Что тут происходит?! — недовольно заговорил я, не понимая, почему самураи и Мамору-сан неподвижно уставились на меня.

Юнец застонал, пошевелился и откинулся навзничь. Его длинные, спутанные волосы разметались на футоне, а лицо исказилось гримасой.

Красивое, бесконечно уставшее лицо, с заломами морщин.

Лицо Йоко.

Передо мной на футоне, одетая в мужскую одежду, без сознания лежала Йоко.

Я опустился на колени прямо на землю и протянул руку, тыльной стороной ладони коснулся ее ледяной щеки.

— Все прочь. Прочь! — рявкнул я, когда с первого раза не все самураи послушались приказа.

Зашелестела одежда, захрустели ветки под их шагами, и в двух шагах от меня остался лишь Мамору-сан.

— Она была на лошади. Без седла, без сбруи. Лежала поперек без сознания, — сказал он, встретив мой тяжелый взгляд. — Видимых ран и крови мы не нашли.

Я хлестко вскинулся, почувствовав прилив ярости. Как они посмели осматривать ее, касаться?!..

Пришлось заставить себя прикрыть глаза и обуздать бушевавшие внутри эмоции. Они думали, что повстречали неизвестного самурая, напомнил я себе. Они не знали, кто она такая.

Невольно я снова посмотрел на Йоко.

Что же с тобой случилось?..

— Вели поставить мне палатку вместо навеса. Пусть согреют большой котел воды. И пришли ко мне лекаря, — сказал я, совладав в гневом.

— Конечно, господин, — Мамору-сан кивнул и, повиновавшись моему жесту, ушел.

Йоко выглядела очень бледной. Я сжал в руках ее холодные ладони и попытался согреть их дыханием. Ее одежда отсырела. Накануне шел дождь, и выходило, что она провела без сознания больше суток? 

Как она оказалась одна посреди леса? Почему одета как мужчина? Я видел разорванные крепления для ножен на ее поясе. Она носила катану?…

Опомнившись, я поспешно стянул с себя плащ и укрыл им ее.

— Йоко, — позвал негромко. — Йоко, ты меня слышишь?

Она никак не откликнулась. Лишь тихо застонала и заметалась на футоне. Ее лицо исказилось от страха, брови сошлись на переносице, бледные до синевы губы задрожали.

— Не бойся, не бойся. Теперь ты со мной, — я приподнял ее за плечи и прижал к себе, плотнее закутав в плащ.

Ее голова безвольно повисла, и я уложил ее на сгиб локтя.

Совсем не так я представлял себе встречу с невестой.

Мимолетным поцелуем я коснулся ее ледяного лба. Она судорожно, резко вздохнула, но не очнулась.

Когда палатка была готова, а вода — нагрета, я взял Йоко на руки и пронес через весь лагерь к месту ночлега. Самураи опускали головы и отворачивались, но я мог с легкостью представить, какие их одолевали мысли.

Почтительно поклонившись, лекарь вошел в палатку следом за мной. Внутри я бережно уложил Йоко на футон и ступил в сторону, чтобы он мог ее осмотреть. Я внимательно следил за тем, как он коснулся ее запястий и приложил два пальца к шее, измеряя пульс. Осмотрев ее голову и не найдя видимых следов ран, он повернулся ко мне.

— Госпожа замерзла и переутомилась. Ее нужно согреть, и как можно скорее…

— Довольно, — я оборвал его и мотнул головой в сторону навеса. — Ступай. Я все сделаю сам.

Когда он, пятясь, вышел, я занял его место рядом с Йоко. Я знал, как нужно ухаживать за ранеными. Отец позаботился, чтобы меня обучили этому. Я распорол на ней одежду: слой за слоем я стащил с нее и отбросил в сторону мокрую, пропитавшуюся запахом плесени ткань, пока на ней не остался лишь слой бинтов, туго сдавливающих грудь, и тонкая нижняя рубашка из полупрозрачного шелка. Ее я также снял с нее через голову.

Смочив тряпицу в горячей воде, я принялся смывать грязь с Йоко, водя по ее телу мягкой тканью. Внутри вспыхнуло вожделение, которое я почти сразу же сумел подавить. Я хотел овладеть Йоко, даже видя ее столь измученной и изнуренной. Мне было плевать и на грязь, и на одежду, в которой она передо мной предстала. Но прикоснуться к ней сейчас было недостойно мужчины, недостойно самурая.

И я сделал лишь то, что был должен: омыл ее, насколько позволяли скупые условия походного лагеря, облачил в свою запасную одежду, уложил на футон и укрыл двумя плащами, чтобы она согрелась.

Когда я вышел из палатки, перед глазами все еще стоял образ хрупкого, обнаженного тела женщины, которую я желал несмотря ни на что. Ее ладони, мягкость которых я хорошо помнил, были стесаны. Содраны до кровавых мозолей. Руки, бедра и спина были покрыты синяками, ссадинами и царапинами. Левое запястье чуть опухло, зарождая мысли о вывихе.

То, какой ее нашли, и то, в чем ее нашли, порождало определенные мысли. Йоко убегала. Только вот от кого?

— Мы задержимся здесь, — сказал я Мамору-сану, встретив его недалеко от палатки. — Пока Йоко-химэ не очнется. И ей не станет лучше.

— Нужно дать знать вашему отцу.

— Нет, — я мотнул головой. — Никто не будет ничего знать, пока она не очнется и я не услышу, что случилось, из первых уст.

Мамору-сан был явно не согласен, но спорить не стал. К этому времени мы не получили ответ ни на одно послание, отправленное отцу. Я даже не был уверен, что они дошли до него. Что попали в нужные руки.

— Я хочу, чтобы ты лично отправился к Томоэ, — немного погодя сказал я. — То, что происходит… нам понадобятся еще люди. Столько, сколько она может дать. Расскажешь Томоэ обо всем, кроме Йоко. Про ложное письмо из Камакуры и ловушку, которую нам устроили сохэй. Монахов нужно где-то держать… Мы не можем таскаться с ними по всей стране…

— Разве вы не направлялись в Камакуру, господин? — спросил Мамору-сан, потирая переносицу и хмурясь.

— Направлялся, — я хмыкнул. — До того, как встретил свою невесту, оттуда сбежавшую.

Мы оба замолчали. Я почувствовал практически непреодолимое желание вернуться в палатку и снова взглянуть на Йоко. Потребовалось приложить усилие, чтобы заставить себя остаться на месте. Слепо следовать зову чувств не лучшая затея, когда есть вещи, которые я должен сделать в первую очередь.

— Я выдвинусь на рассвете, господин, — Мамору-сан нарушил тишину. — Я думаю, это очень хороший план.

Ухмылка искривила мои губы, и я спросил.

— Ты бы сказал такое моему отцу?

Он моргнул, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать суть моего вопроса. Затем его взгляд чуть дрогнул, и он отвел его в сторону.

— Нет, — отозвался он глухо. — Не сказал бы.

— Вот и мне впредь не говори, — я повел плечами и ушел, оставив Мамору-сана в одиночестве.

Прежде, чем вернуться в палатку, я обошел лагерь, переговорив с дозорными, и постоял рядом с местом, где по-прежнему связанные сидели пленные монахи-сохэй. Больше они не говорили: ни слова с того дня, когда мы столкнулись с взбунтовавшимися крестьянами. Чем больше проходило времени, тем отчетливее чувствовался в воздухе запах надвигавшейся бури. Я не знал, что расскажет Йоко, но точно знал, что после ее слов напряжение лишь усилится. Теперь я вновь сомневался — уже в который раз — так уж ли хороша пришедшая мне в голову мысль отправиться в Камакуру.

Быть может, для начала мне стоило отыскать и встретиться с отцом?

Тем более теперь. Когда Йоко была в моих руках.

Захватив рис и лепешки, я вернулся в палатку. За время, пока меня не было, она, казалось, даже не шевелилась. Так и лежала, плотно укутанная, и лишь щеки слегка порозовели, перестав казаться мертвенно-бледными.

Я счел, что это хороший знак.

Я не смог ни напоить ее, ни покормить ее. Наскоро перекусив, я лег рядом с ней на футон и крепко прижал к себе, даже сквозь слой одежды чувствуя ее жар.

Поверить, что я не сплю, было сложно. Что Йоко — пусть истощенная, но живая — лежала рядом со мной, и я мог вдыхать ее запах. Это все казалось наваждением. Сладким мороком, что вот-вот развеется, стоило мне открыть глаза.

Что она перенесла? Что вынудило ее бежать? Что с ней случилось?..

* * *

Ночью я проснулся, словно от толчка. С закрытыми глазами нащупал рукоять катаны, которую всегда держал при себе, когда услышал, как Йоко тихо застонала. Я резко сел на футоне и огляделся: в палатке мы находились одни, а моя невеста замерзла. Ее тело сотрясала крупная дрожь, несмотря на то, что она была по-прежнему накрыта двумя плащами. Ее зубы громко клацали друг о друга.

Я сграбастал ее одной рукой и притянул к себе поближе, чтобы согреть, но это не помогло. Йоко продолжала мерзнуть, находясь в своем бессознательном кошмаре. Лишь когда я раздел ее и разделся сам, и прижал к себе кожа к коже, накрыв нас обоих одним плащом, она чуть затихла. Поначалу, когда я только дотронулся до нее, она отпрянула и начала сопротивляться. Успокоилась, лишь услышав мой голос. Могла ли она узнать его даже без сознания?..

Вскоре Йоко задышала гораздо ровнее, уткнувшись носом мне в плечо. Она перестала стонать и всхлипывать, перестала мелко дрожать, наконец пригревшись и успокоившись.

В окутавшей нас, словно коконом, тишине, я слышал оглушительный стук собственного сердца. Близость нагой и желанной женщины кружила голову покрепче сакэ. В тысячный раз пришлось жестко обуздать собственные инстинкты. И далось мне это непросто. Стоило лишь вдохнуть ее запах, увидеть, как бьется на шее жилка, случайным касанием задеть грудь или бедра, как тяжелое, густое желание возвращалось с удвоенной силой.

Йоко пригрелась у меня на плече и уснула глубоким сном, а я так и пролежал до самого рассвета, пялясь в потолок палатки не скрытым повязкой глазом. Казалось, по воздуху плыл едва уловимый аромат ирисов — цветов, на которые Йоко была похожа. Они означали отвагу, смелость, силу духа и несгибаемость, и в моей невесте всех этих качеств было сполна.

А еще она была так же красива, как лиловые ирисы, что росли в саду у матушки у нас в поместье.

С сожалением я оставил Йоко и поднялся с футона, начал одеваться. У меня были обязанности, и многое нужно было сделать за сегодняшний день. Но где-то глубоко внутри, часть меня хотела остаться с ней подольше. Остаться и провести рядом весь день.

Когда я потянулся закрепить катану на поясе, то почувствовал обнаженной спиной чужой взгляд. Я обернулся: широко распахнув глаза, Йоко улыбнулась.

— Я умерла и попала в Рай, да? — спросила она.

Я начал опасаться, что у нее была скрытая рана головы, которую не заметил лекарь. Иначе как объяснить эту странную фразу? Что такое «Рай» и как он связан со смертью? Это имя какого-то храма в Камакуре?..

— Ты мне снишься, — уверенно продолжила Йоко, все еще улыбаясь. — Ай, черт! Но если я умерла, почему мне так больно?..

Я точно велю дать лекарю палок. Он проглядел у нее ушиб головы.

Я опустился на корточки перед футоном и сжал ее ладонь в руке.

— Ты не умерла, Йоко. Твоя кобыла набрела на наш лагерь. Ты без сознания лежала на ней, даже без седла.

Она моргнула раз, другой, третий, пока осознавала реальность. Она дернулась, и я крепче сжал ладонь, не позволив ей высвободить руку. Постепенно из ее взгляда ушла блаженная безмятежность, которая была в нем, когда она представляла, что умерла. Улыбка на губах померкла, в глазах появился испуг.

Я почувствовал укол в груди. То, как быстро из расслабленной и счастливой женщины она превратилась в напуганного зверька не понравилось мне куда сильнее, чем я мог предположить. Я хотел бы, чтобы ее взгляд оставался безмятежным. Пусть даже немного блаженным, но не тревожным и беспокойным, как теперь.

— Таро, это правда ты? — спросила она, и даже голос прозвучал иначе.

Когда я кивнул, она вцепилась в мое запястье с силой, которую в ней сразу и не заподозришь.

— И ты жив, жив! Я знала! Я должна так много тебе рассказать… — торопливо прошептала она. — Что случилось с твоим глазом?.. — Йоко вдруг всхлипнула и опустила голову, резко задрожав.

Я протянул руки и обнял ее, запахнув края плаща у нее на спине. Йоко вжималась в меня так отчаянно и так обреченно, что никакие слова и расспросы были больше не нужны. Ее действия говорили ярче любых слов. Все еще крепко держась за мои плечи, она подняла голову и первой поцеловала меня, и я почувствовал горечь от слез на ее губах.

Я шагнул в бездну и утонул. Иначе я никак не могу это описать.

С трудом я смог остановиться и оторваться от нее. Мне нужны были трезвый ум и хладнокровие.

И я все это терял, стоило ей оказаться поблизости.

— Где я? — спросила она зацелованными губами.

Глаза теперь блестели не только из-за непролитых слез, а на щеках вновь появился румянец.

— В моем лагере. Это долгая история… оставим ее. Прежде ты должна отдохнуть. И окрепнуть, — я заставил себя подняться на ноги и потянулся за курткой.

Йоко сжалась на футоне, завернувшись в плащ едва ли не с головой. Она печально смотрела на меня, но ни о чем не говорили и ничего не просила.

Но прежде, чем уйти, я не удержался от вопроса.

— Почему ты воскликнула, что я жив?

— Потому что все твердили, что ты умер, — содрогнувшись, отозвалась она. — После того ужасного письма…

— О ловушке сохэй? — догадался я.

— Да, — Йоко кивнула и поежилась. — Аки… моя мать, Кёсукэ, даже Акихито… все твердили, что ты из нее не выбрался.

— А ты? — почему-то тихо спросил я и задержал дыхание.

Она отвела взгляд, словно смущалась чего-то.

— А я не верила. Я знала, что ты жив…

— Только вот я не успел добраться к тебе первым.

— Не нужно объяснять! Я… — она вскинулась, но я качнул головой.

— Нет, нужно. Для самурая нет двух слов.[7] Я должен был сдержать свое, когда пообещал тебе.

Она бегло пожала плечами.

— Я тебя ни в чем не виню, — Йоко посмотрела на меня из-под опущенных ресниц.

Тень пробежала по ее лицу, и я не мог понять, в чем дело. Она словно что-то недоговаривала мне. Что-то утаивала?

Наплевав на свои подозрения, я склонился и поцеловал ее в лоб.

— Мы поговорим, — твердо сказал я. — Чуть позже. Я пришлю к тебе кого-то из самураев с едой. Пока ты можешь надеть мою одежду, — дождавшись ее кивка, я откинул в сторону полог и вышел из палатки.

Солнце давно встало, и лагерь уже не спал. Никогда прежде я не начинал свой день так поздно. Больше не медля, я разыскал Мамору-сана, который еще не уехал и дожидался меня. Он отставил на землю плошку с чаем и поднялся, когда я подошел к группе самураев, занимавшихся приготовлением утренней трапезы.

Мамору-сан посмотрел на меня — как и все прочие — но первым ничего не спросил.

— Йоко-химэ пришла в себя, но еще слишком слаба, чтобы говорить, — сказал я достаточно громко, чтобы услышали все, кто хотел. — Сегодня мы останемся здесь. Возможно и завтра тоже.

В ответ прозвучал нестройный хор согласных голосов.

Я отвел в сторону своего наставника и заговорил уже гораздо тише. Сказанное не должен был услышать никто иной.

— Что-то в Камакуре заставило мою невесту сбежать. Я хочу сперва должен найти отряд отца и переговорить с ним. Я не собираюсь отсылать Йоко-химэ куда-либо. Ты же не упоминай о ней, когда будешь говорить с Томоэ. Чужие уши есть повсюду. Нам нужны самураи Фудзивара, и как можно скорее.

— Конечно, господин, — Мамору-сан поклонился, и вскоре дозорные проводили его из лагеря.

Отослав своего старого наставника, я остался с собой один на один. Я знал, что, кроме него, никто не осмелится дать мне совет. Больше никто. Но никому иному я не мог поручить то, что приказал ему. Я никому не доверял так, как ему.

Вслед за Мамору-саном я приказал нескольким самураям осмотреть лес вокруг нас. Я не знал, что ищу, но думал, что могу натолкнуться на нечто, связанное Йоко. Отправив людей, я взял рис, что остался с вечерней трапезы и служил нам завтраком, велел приготовить свежий чай и вернулся в палатку.

От меня не укрылось, что Йоко вздрогнула, когда я откинул полог. Она уже надела мою одежду, что была безумно ей велика, и даже попыталась привести в порядок волосы.

— Можешь сходить к ручью, если хочешь…

— Нет! — она резко меня перебила и вцепилась ладонями в футон. — Нет, нет, — уже тише добавила она и нервно сглотнула. Потом посмотрела на меня и неловко повела плечами. — Последнее, что я помню — это как меня накрыла вода в реке. Выше по течению. Там бурный поток… Не думаю, что хочу подходить к ручью… пока что.

Я кивнул и поставил перед ней плошку с рисом и свежий, горячий чай.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Слишком тихо. Непривычно тихо. Я не помнил, чтобы раньше она

— Как ты оказалась в реке? — спросил я и сел на плетеную циновку напротив нее.

Йоко встрепенулась, разом забыв о тягостном воспоминании, и принялась предлагать мне свой футон. Кажется, она всерьез переживала, что я могу замерзнуть. Или испытать какое-либо неудобство из-за сидения на земле.

Осознав бесполезность своих попыток, она махнула рукой и набрала в грудь побольше воздуха прежде, чем все мне рассказала. Это заняло куда меньше времени, чем я ожидал, ведь Йоко говорила скупыми, широкими мазками.

Я мог с легкостью представить, что она не упомянула.

Как страшно ей было, когда мать пыталась сосватать ее какому-то чиновнику, а после заперла в подземельях, где держали преступников. Как страшно ей было, когда в Камакуру пришло письмо, отправленное Даики, и после него больше не было никаких вестей о моей судьбе. Как страшно ей было согласиться на побег вместе с Тадааки — самураем, что верно служил моему отцу. Как страшно ей было остаться в одиночестве в огромном, незнакомом лесу и убегать от собственного брата, а после, от отчаяния, переходить вброд бурный ручей. Как страшно ей было захлебнуться водой и провалиться в черную, глубокую бездну.

Она даже пыталась улыбаться. Неестественной, вымученной улыбкой. И быстро перескакивала с одного на другое, когда касалась чего-то болезненного. И отчаянно, изо всех сил старалась не дрожать.

А все потому, что я не сдержал свое слово.

Я сидел напротив женщины, которую сделал своей, и слушал ее рассказ о том, что ей пришлось пережить, и смотрел на кривую, блеклую улыбку на дрожащих губах, и думал лишь о том, что причина всего — я.

Когда она закончила, и я открыл рот, намереваясь сказать, утешить, пообещать, полог палатки дернулся, и внутрь, не дождавшись разрешения, вошел самурай. Йоко взглянула на него чуть удивленно, еще не зная, что он был предвестником плохих вестей. Иначе никогда не посмел бы так вломиться.

— Господин, — выпалил он поспешно. — Вы должны увидеть сами.