Прошло несколько дней, которые показались мне самыми тоскливыми за все время, что я находилась в этом мире. Я почти не виделась с матерью. Наверное, сказывалось отсутствие отца — единственное объяснение, пришедшее мне в голову. В поместье Минамото с нами был сёгун, и Акико приходилось изображать интерес к дочери. И из-за слухов о помолвке я была в центре внимания, и она не могла открыто игнорировать и пренебрегать мной.

Теперь же ее ничего не останавливало. Отец был далеко, интерес к нам — минимален. Со слов Саюри я поняла, что Томоэ, Такеши Минамото и Таро со своими ближайшими самураями и советниками проводят вместе практически целые дни. Слуги только успевают снаряжать посланников, которые разносят их письма из поместья во все уголки страны.

Впрочем, отстраненности матери можно было найти еще одно объяснение, которое мне совсем не нравилось. Она почему-то верила, что аннулирование моей помолвки с Таро — вопрос решенный. Я не войду в клан Минамото, следовательно, я ей больше не нужна. И следом у меня каждый раз вставал вопрос, а зачем я была ей нужна?..

Наверное, я бы взвыла от тоски и вынужденного безделья, если бы однажды утром не произошло кое-что, заставившее улыбку надолго поселиться на моем лице.

Саюри, как всегда, пришла будить меня ранним утром. Она распахнула седзи, впустив в комнату свежий воздух, и тихонько вскрикнула. Всполошившись, я вскочила на ноги раньше, чем служанка заговорила, и прикусила язык, неудачно наступив на свежую корочку на ранах на ступнях.

К счастью, вскрикнула Саюри от удивления, а не от испуга.

— Посмотрите сами, госпожа, — клянусь, она подмигнула мне почти заговорщицки и отступила в сторону.

Кое-как я дохромала до седзи и увидела на деревянной веранде-энгава три цветка ириса, еще со следами утренней росы на нежно-белых лепестках с пурпурными прожилками по центру. Стебли были перехвачены обычным шнурком, а к нему крепился крошечный свиток.

Руки начали подрагивать, когда я потянулась за ним и развернула. Я чувствовала на затылке теплое дыхание Саюри, сгоравшей от любопытства за моей спиной.

Едва шевеля губами, прочитала я послание, написанное идеальной каллиграфией.

— Это признание в любви, госпожа! — изумленно ахнула служанка, и я резко к ней повернулась.

Хокку — а я знала, что это именно хокку — мне, конечно, очень понравился. Показался нежным и чувственным… Но признание в любви?

— Таро-сама сложил для вас хокку, — глаза Саюри мечтательно закатились.

Я же — я покраснела! — и поспешно подняла ирисы с деревянной веранды. Вернувшись на футон, положила их на татами рядом с собой, еще немного полюбовалась почти прозрачными, белоснежно-лиловыми лепестками и уставилась на свиток, словно ждала, что тот со мной заговорит.

— Клан Минамото — настоящие, подлинные самураи, — вдохновившись утренней находкой, Саюри щебетала так, словно цветы и свиток принесли ей. — Складывать для своей невесты хокку о разлуке и любви… ах… — она вздохнула, приложив ладони к сердцу, и я тихонько фыркнула себе под нос.

На губах появилась предательская улыбка. Я осторожно погладила один стебелек, побоявшись коснуться лепестков. Они казались такими нежными и хрупкими. Ранимыми и дикими. Только тронь: улетят или завянут.

А спустя несколько дней, к моему величайшему огорчению, в поместье вернулся Кёсукэ. Он привел с собой отряд самураев, о котором говорила Акико. И вместе с ними прибыл отец Юкико, брат сёгуна по отцу.

Мой дядя, который, вероятно, стоял за попыткой отравления.

Ацуми-сан оказался полноватым, рыхловатым, низеньким мужчиной. Он был первым толстым самураем, которого я встретила, и, глядя на него, оставалось лишь восхищаться причудами судьбы. Как у одного отца могли родиться столь непохожие друг на друга сыновья? Пусть и от разных женщин?..

Я пообещала себе, что не буду обманываться его внешним видом. Это было бы непозволительной глупостью. С ним я должна всегда, всегда держать ухо востро. Быть настороже.

Иначе закончу в белых, погребальных одеждах.

Конечно же, в день его возвращения меня ждал семейный ужин. Ацуми-сан, моя мать, Кёсукэ, Юкико и я. Я бы предпочла оказаться в клетке с животными, чем наедине с родственниками, но выбора у меня не было, поэтому я позволила Саюри нарядить себя в единственное кимоно, которое с натяжкой можно было отнести к праздничным, и украсить прическу красивым, черепаховым гребнем.

За столом я чувствовала себя ужасно неуютно и с трудом уговаривала себя не ерзать на месте от беспокойства: Акико уже и так недовольно на меня поглядывала.

— Я хочу отправиться в Камакуру как можно быстрее, — сказала она, когда первый голод был утолен.

Уткнувшись взглядом в стол, я медленно пережевывала рисовый шарик. Мне «повезло»: за столом я сидела между матерью и братом, но все равно старалась не оставлять свою тарелку без внимания.

— Мы будем готовы через пару дней, — Ацуми-сан залпом осушил небольшую чашечку сакэ и махнул рукой, чтобы слуги наполнили еще одну. — Нужно отдохнуть и пополнить припасы.

— Будешь тосковать по своему женишку, Йоко? — Кёсукэ довольно осклабился.

— Довольно, сын, — мать одернула его — к моему огромному изумлению. — Довольно повторять, что этот мальчишка ее жених. Это давно уже в прошлом.

— Но помолвка еще не была официально расторгнута, — поджав губы, тихо сказала я.

— А ты бы не хотела, да, сестричка? Минамотовская подстилка, — шальной огонь сверкнул в глазах Кёсукэ. Он снова был опьянен чем-то наркотическим. Как в ту ночь, когда подрался с Таро.

— Сын! — Акико сузила глаза. — Прояви немного уважения к старшему мужчине за столом, — короткий кивок в сторону Ацуми-сана, который расправлялся уже с третьей чашкой сакэ.

Я фыркнула. Естественно. Ко мне проявлять уважение не нужно.

— А ты, девочка, — холодный взгляд матери обратился на меня, — свыкайся с мыслью, что помолвка расторгнута. Твой отец сделает это, как только мы вернемся в Камакуру.

Это мы еще посмотрим, подумала я и сжала под столом кулаки.

— Почему?

Акико взглянула на меня так, словно величайшая дерзость сорвалась с моих губ. Ацуми-сан закашлялся: то ли подавился рисовой водкой, то ли так сильно впечатлился вопросом. Кёсукэ, развалившись сразу на двух подушках на татами, покачал головой, всем видом показывая, что считает меня сумасшедшей.

Пускай!

— Что почему? — предостерегающим тоном уточнила Акико.

— Почему теперь ты так сильно хочешь разорвать нашу помолвку, матушка? — повторила я раздельно и четко.

Конечно же, это привело ее в бешенство.

— Не тебе задавать такие вопросы, глупая девчонка! — она даже ударила раскрытой ладонью по столу, отчего миски и чашки жалобно зазвенели.

— Разве отцу уже не нужен союз с кланом Минамото? Он говорил мне, что хочет стравить Великие Кланы, чтобы…

Договорить я не успела. Звонкая оплеуха матери закрыла мне рот. Голова дернулась в сторону. От неожиданности в момент удара я сомкнула зубы и царапнула изнутри щеку, и тут же почувствовала во рту соленый привкус крови.

— Вон! Убирайся! Будешь сидеть в комнате до самого отъезда! — Акико указала рукой на дверь.

Мать вся побелела от злости. Ее трясло, она буквально дрожала, и гнев распирал ее изнутри.

Мне не нужно было приказывать дважды. Я поднялась и ушла так быстро, как только могла. Не стала даже кланяться и пятиться спиной к двери, как полагалось.

В коридоре я встретилась с вопросительными взглядами двух самураев нашего клана. Они явно заметили алый отпечаток ладони на моей щеке, но, конечно же, ничего не спросили.

В сад, подумала я. Мне нужно в сад.

Я не знаю, почему, но здесь, в этом мире и в это время, природа успокаивала меня, как никогда раньше. Я смотрела, как колышутся на ветру ветви деревьев, вслушивалась в шелест их листвы, в пение птиц и звонкий бег ручья, и на душе становилось легче. Страх, тревога, обида и боль — они уходили. Гуляя по скрытым тропинкам под высокими деревьями, я чувствовала лишь умиротворение.

Сейчас на сад уже опустились вечерние сумерки, и потому я не пошла далеко: лишь до небольшого пруда с золотыми рыбками.

Жаль, они не смогут исполнить мое желание, как в старой детской сказке.

Я села на скамью под плакучей ивой, чьи длинные ветви нависали над прудом, почти касаясь воды, и вздохнула.

Что мне делать?..

Могу ли я помешать разрыву помолвки? Акико была настроена очень и очень решительно. Я не знала причин, но была уверена, что в конце концов она склонит на свою сторону отца. И я не смогу его уговорить.

«Ночная кукушка перекукует дневную» — так, кажется, говорят?

Верить в то, что ради каприза жены, сёгун откажется от планов, которыми он со мной делился, не хотелось. Но роскоши оставаться в счастливом неведении с розовыми очками я позволить себе не могла. Слишком многое стояло на кону.

Моя жизнь, например.

Что, если я поговорю с Таро?..

Он не был ко мне равнодушен. Наверное, можно быть посмелее в своих утверждениях и сказать, что он очень и очень далек от равнодушия. Цветы, хокку, его безмолвная поддержка тогда на тренировочной поляне… И все, что случилось до того, как мы оказались в поместье Фудзивара.

Но поможет ли мне это? Я знала, что Такеши Минамото был против нашего союза. Как и вся его родня. Не вздохнет ли он с облегчением, если сёгун предложит его разорвать?

И что скажет Таро отцу? Да и захочет ли что-то ему говорить… Он был рожден и воспитан самураем, и подчинение приказам и старшим у них в крови.

Но он был не только самураем. Он был наследником клана. Даже я слышала, как неоднократно он пытался возражать отцу. И он был мужчиной.

И я нравилась ему. И было нечто, что могло связать нас гораздо крепче помолвки.

Моя кровь на его простынях.

От таких размышлений стало жарко щекам, и я приложила к лицу озябшие руки. Какой же стыд!

Во-первых, это совершенно сумасшедшая затея! Я не могу так рисковать. А что, если вместо брака меня казнят как распутную женщину? Увезут во дворец и запрут в темном, сыром подземелье?!

Или — того хуже — Таро выставит меня за дверь, и помолвку расторгнут уже из-за моего поведения падшей девушки?..

А если он согласится?..

Горячая, молодая кровь Йоко ударила в голову, и я вновь покраснела от мелькнувших перед глазами образов. Вскочив на ноги, я принялась прохаживаться туда-сюда, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

У пруда стало совсем темно, и я поняла, что достаточно для сегодняшнего вечера фантазий и размышлений. Тем более — таких. Пора возвращаться в спальню, пока меня не хватились.

Навстречу мне попадались лишь стоявшие в дозоре самураи Фудзивара. Они провожали меня удивленными взглядами, и я была уверена, что Томоэ узнает о моей ночной прогулке.

Тропинка вильнула вбок, и я пошла вдоль деревянной веранды-энгава, огибавшей стены главного дома поместья.

— Закрой же седзи! Нас могут услышать!

Я услышала шепот матери, похожей на змеиное шипенье, и замерла на месте. В нескольких метрах от меня в комнате колыхнулся свет, мелькнула чья-то тень, а потом раздался тихий шелест закрываемых седзи.

— Не волнуйся, дорогая. В такой час снаружи никого нет, — добродушно пробурчал в ответ Ацуми-сан. Судя по голосу, он был пьян. Очень сильно пьян.

Не веря своим глазам и ушам, я посчитала комнаты. Спальня матери была как раз перед моей, я знала это точно — слышала разговоры служанок.

Значит, Ацуми-сан и моя мать находились в ее спальне. Ночью. Вдвоем.

И намеревались обсудить что-то, что не должен услышать никто чужой.

Я узнаю, о чем они будут говорить, даже если ради этого мне придется лечь на землю и проползти остаток пути на животе и локтях.