По запутанным переулкам
Восточного города
Вдоль старых башен
Скользнула дверь —
Поменявшись местом
С окном,
И ещё перескочили
Два этажа,
Загородившись
Длинными буквами.
– Не удивляйтесь, —
Сказал мне студент-технолог, —
Это реклама!
Ведь мы живём в Баку,
Самом американском городе!
Здесь ничего не жалеют,
Чтоб выдержать СЛОГ,
И в Девичьей башне,
Тёмной, старинной,
Где Ханума спасалась
От ласки степного отца
В чёрном лекарстве моря, —
Устроен весёленький дом
И серная баня.
А вот поглядите:
В нарывно-зелёном лице персиянки[23]
Под чадрой
Зреют кровавые веки —
Вполне современный шпинат! —
И, подумав, добавил:
– А ещё Вы увидите
Козью дочку —
Вся история ея нацарапана на пяточке
Персидскими вензелями,
Но их трудно прочесть —
Надо в совершенстве изучить фехтование! —
В это время
Перебежала улицу винтовая лестница,
А за нею
Из-под моста
Выкатился бочкою
Чёрный лохматый бугор.
Вглядевшись, я разобрал,
Что это толстый козёл,
До того жирный,
Что копыта терялись
На уровне живота.
А за толстяком
Шагало
Стадо чёрных и серых коз.
Докатившись до перекрёстка,
Козёл поднялся на дыбы
И стал танцевать
Священный танец
Фаллических жертвоприношений.
Две чёрных козы,
Вытянувшись на задних ногах,
Стройные,
Точно одетые в трико
Амазонки,
Разнузданно[24] вторили его пляске.
Изнемогавший козёл простонал:
– Я треснул, как эти древние камни,
Лбом проламывая путь в Чадростан![25] —
В неистовстве упавший наземь,
Козёл распорол ногами
Свой круглый живот
И сел,
Разрывая копытами нутро.
Горячий ком[26] подкатил под бок.
«Козёл-американец». Страница рукописи (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)
Дамы, зачёсанные в бинокли,
Любовавшись зрелищем,
Вскрикнули:
– Фи, какой гадкий козлюн! —
И, разомлелые от воспоминаний,
Перегнулись с балкона на мостовую.
На каменной челюсти[27] здания
Осталась только одна,
С ужасом смотревшая
На вылезавшие из лобика дочурки
Молочные рожки.
А муж её,
Мутно-бледный аристократ
С треугольником красного носа,
Схватив ребёнка,
Вздёрнул, как белого паяца,
И стал им вертеть.
С хохотом вскочил на черепичную крышу
Старого готического дома,
Размахивая дочкой.
А она удлинялась[28]
То серым полотенцем,
То воздушною кисеёй,
Касаясь земли,
И голова стала
Как чёрный
Перекошенный молоток.
Отец кричал,
Злостно прищемив
Своё лицо к даме
И указывая на парной трупик:
– В последний раз плюю на всех,
Вот моя навечная месть!
Целуй теперь своего ублюдка[29],
Козлячая любяшка!..[30]