Сегодня у мёртвых

весёлый бал.

В молчальных подземельях

свечи зажгли,

надели венчальные платья

(чуть потеплее холодной земли),

кружатся в холодных объятьях:

– Эй, музыкант, что ж ты не весел?

Эй, разогрей вальса огнём.

И музыкант ищет самых

беснующих песен,

и музыканта поят вином.

– Ой, ля-ля! – зубами цокнули,

мертвецы пустились в пляс,

в залах с замурованными окнами

муравой обведён каждый глаз.

Пыль из-под туфель куревом вьётся,

Скрипят, скрипят в объятьях позвонки.

Пляшут девушкины[4] мощи,

цепляясь жениховской руки.

Её причёски тёмной

цветы и фата,

и в ней завьётся томная

облезлая мечта.

Но исплясавшись до изнеможенья

и выдавив десятый пот,

все чувствуют: волненье

их крови не берёт,

бессильны все кокстротты

и вальсы, и пинки,

и хоть нарядны гроты,

ужасен хруст руки,

любовные томленья

отрыжкою летят,

и резь и боль в колене

и тысяча котят.

Они бы жизнь отдáли

за час былой весны,

но меркнут, меркнут дали,

кругом упор глухой стены.

И сдавливает плечи

сырой землистый куб,

и вместо нежной речи

укол цианистовых губ,

её причастие смешное —

разлезшийся мокстрот!

И вместо платья[5] кружевного

облезлый кошкин хвост.