Однако царю Алексею Михайловичу уже не суждено было узнать о взятии Соловков: на следующий же день после взятия монастыря, 23 января 1676 года, он внезапно заболевает, а неделю спустя, 29 января, в канун дня воспоминания Страшного суда Божия, умирает.
В сочинении «Возвещение от сына духовного ко отцу духовному» неизвестный автор, близкий к царскому двору (возможно, старший брат боярыни Ф. П. Морозовой Феодор Прокопьевич Соковнин), сообщал своему духовному отцу протопопу Аввакуму тщательно скрывавшиеся властями подробности последних дней «Тишайшего»: «Царя у нас Алексея в животе не стало февраля[9] в 29 день числа, в нощи 4-го часа, на тридесятое число в суботу против воскресения. А по Триоди тот день Страшного суда. А скорбь-та ево взяла того же февраля назад в 23-м числе. А как в болезни той был, так говорил: «Трепещет-де и ужасается душа моя сего часа, что по Триоди Судной день именуется». И спешили всяко со тщанием, как бы чем хоть мало помощь сотворить: лекарствами и волшебными хитростьми, и ничто же успели. Так уже схваталися за ризу Господню, однако смертнаго часа не отстояли. Да как преставился, тот же час из него и пошло: и ртом, и носом, и ушьми всякая смрадная скверна, не могли хлопчатой бумаги напасти, затыкая. Да тот же час и погребению предали, скоро-скоро, в воскресение то поутру, с обеднею вместе.
А до болезни той, как схватило его, тешился всяко, различными утешении и играми. Поделаны были такие игры, что во ум человеку невместно; от создания света и до потопа, и по потопе до Христа, и по Христе житии что творилося чюдотворение его, или знамение кое, — и то все против писма в ыграх было учинено: и распятие Христово, и погребение, и во ад сошествие, и воскресение, и на небеса вознесение. И таким играм иноверцы удивляяся говорят: «Есть, де, в наших странах такие игры, комидиями их зовут, толко не во многих верах». Иные, де, у нас боятся и слышати сего, что во образ Христов да мужика ко кресту будто пригвождать, и главу тернием венчать, и пузырь подделав с кровию под пазуху, будто в ребра прободать. И вместо лица Богородицы — па-нье-женке простерши власы, рыдать, и вместо Иоанна Богослова — голоусово детину сыном нарицать и ему ее предавать. Избави, де, Боже и слышати сего, что у вас в Руси затияли, таково красно, что всех иноземцов всем перещапили. Первое — платьем да ухищрением, чинами, потом уже и верою-тою всех земель иноверцов перехвастали. Да топерь уже то все улеглось, еще не до игрушек. Воспоминая прежнее веселие, слезами обливаются все»{85}.
«Умертвие» царя Алексея
Царь умирал тяжело. «А цар-ет до смерти-тое за день — за другой крепко тосковал, четверг-от и пятницу-ту, да без зазору кричал сице: «О господие мои, помилуйте мя, умилитеся ко мне, дайте мне мало время, да ся покаюсь!» Предстоящии же ему вопрошают его со слезами: «Царь-государь, к кому ты сия глаголы вещаеш?» Он же рече им: «Приходят ко мне старцы соловецкие и пилами трут кости моя, и всяким оружием раздробляют составы моя. Прикажите свободить монастырь их». И после того суботу ту уже не говорил ничего, лише тосковал, и пены изо рта пущал. Да сидя в креслах и умер.
А до мучения тово, что ему было, видение видял страшно зело. Да одной царице сказал и заповедал никому не сказывать. И о том несть слуху подлинно. А по ево приказу послали было отступить велеть от Соловков-тех. Да на дороге вестник стретил, что уже и тех в животе несть. Ин и ево не стало»{86}.
Ранняя смерть царя была воспринята на Руси как Божья кара за гонения и отступничество от древлего православия. Подобную интерпретацию этого события находим в послании соузника протопопа Аввакума по пустозерскому заточению дьякона Феодора: «Тако же бо и наш московский царь Алексей Михаилович, прельщенный от Никона, еретика и отступника, при смерти своей позна неправду свою и законопреступление свое и падение от правыя веры отеческия, и вопияше великим гласом, моляся новым преподобномученикам соловецким: О, господие мои! помилуйте мя, и ослабите ми поне мало, да покаюся! И предстоящии и седящии вопросиша его, глаголюще со ужасом: кому ты, государь, молишися прилежно и умильно? Он же сказа им: яко приходят ко мне, рече, старцы Соловецкаго монастыря, и растирают вся кости моя и составы тела моего пилами намелко, и не быти живу от них. Пошлите гонца скоро и велите войску отступити от монастыря их. Боляра ж послаша гонца скораго по повелению цареву. И в то время самыя болезни его взят бысть монастырь и разорен, и братия вся, иноцы и белцы побиени быша и замучены разными муками лютыми и необычными. И Никонор, преподобный архимарит и многолетный старец, иже и отец духовный ему Алексею бысть на службу, и той замучен бысть ту разными муками во едином часе от стрелецкаго головы Мещерина, сатанина угодника. И гонца он своего послал к царю на радости, чая себе великия почести, еже взял монастырь и пригубил всех живущих в нем. Гонцы же оба на пути сретостася, и сказаста друг другу, чесо ради послани, и без пользы возвратишася кождо во своя. Царь же потом скоро скончася недобре, и по смерти его той же час гной злосмрадный мног изыде из него всеми телесными чувствы, и затыкающе бумагою хлопчатою, и едва возмогоша погребсти в землю»{87}.
Разграбление Соловецкой обители воеводой Мещериновым
Промыслительным образом были наказаны и святотатцы, разорившие Соловецкую обитель. Новый царь, Феодор Алексеевич, посылает на Соловки стольника князя В. А. Волконского, принадлежавшего к числу врагов захватившего монастырь воеводы И. А. Мещеринова. Прибыв на остров, князь Волконский сразу же начинает следствие против Мещеринова. Расследовав обстоятельства штурма и разграбление монастырских богатств (в ладье воеводы были обнаружены 2312 рублей и множество ценностей, украденных из монастырской казны, а также 200 рукописных и печатных книг), он велел наказать Мещеринова за превышение полномочий, конфисковать имущество и взять под стражу. Семен Денисов, основываясь на устных преданиях, пишет: «И тако оный мучитель немилостивый, распудитель святыя киновии зверонравный и лютейший кровопиитель, ругателно и железоносящ к царьскому граду свезен, по мале времени от суда земнаго к небесному и неумытному восхищен мучителных и кроволиятелных сеяний прегорчайшия плоды пожинати»{88}. Однако на самом деле Мещеринов просидел в заключении на Соловках лишь 4 года и был в 1680 году освобожден. В 1688 году мы уже видим его в свите ехавшей в Савин монастырь царицы Натальи Кирилловны. В 1696 году, через 20 лет после соловецкой резни, он был еще жив...
Был наказан и предатель Феоктист. Посланный после взятия монастыря приказным старцем в Вологду, он повредился умом и ударился в блудную страсть. «По сем впаде в болезни неисцелныя, в болезни струпнаго прокажения: все бо тело окаяннаго от главы и до ногу лютым гноем кипяше. Таковым тяжким мучением, толикими нестерпимыми струпоболии зле томим на многа времена, зле испроверже презлейшую душю свою, от временнаго к бесконечному мучению немилостивно взяся»{89}.
По окончании расследования немногих уцелевших после «соловецкого сидения» иноков перевезли на материк.
Насилие и поругание святого места отрицательно сказалось на последующей судьбе Соловков. Святые церкви опустели, приток паломников сильно сократился, не стало и настоящих подвижников благочестия. Былая слава более не возвращалась к Соловецкому монастырю, надолго ставшему тюрьмой для заточения инакомыслящих. Святоотеческие уставы и предания были изменены на новые, а братию заменили сторонниками никонианских реформ, собранными из разных монастырей. О духовном уровне этих насельников свидетельствуют жалобы нового, присланного из Москвы архимандрита Макария патриарху Иоакиму: житье на Соловках, по сравнению с другими монастырями, «вельми нужно» (бедно), иноки «поскучили», не желают есть палтусины, трески и семги, а летом «из монастыря хотят вон брести», даже не спросясь у настоятеля{90}. По словам академика Д. С. Лихачева, «как ни стремились официальные историки монастыря представить дело так, что Соловки после подавления восстания не утратили своего морального авторитета на Севере, — дело было не так. Роль Соловков в культурной жизни на Севере резко пала. Соловки оказались окруженными старообрядческими поселениями, для которых монастырь остался только святым воспоминанием»{91}.
Титульный лист «Истории об отцах и страдальцах Соловецких»
Собор соловецких мучеников за древлее благочестие
Однако со взятием Соловецкого монастыря влияние его не прервалось: монастырские постриженники разбрелись по всей России. Сначала проповедь ограничилась Поморьем. «...Соловецкие монахи, покидая монастырь, оседали в ближайших местах, основывая новые пустыни на хорошо им знакомых землях Соловецкой вотчины. Территории, близко прилегающие к владениям Соловецкого монастыря (Кольский, Двинский и Олонецкий уезды), также становились местами поселений соловецких выходцев. Таким образом, ареал заселения соловецкими монахами лесных просторов Севера охватывал в основном земли, примыкавшие к Белому морю. Это Соловецкий остров, Ковдская, Кандалакшская волости Кольского уезда, Варзужская волость Двинского уезда, Лопские погосты, Выгозерский и Пудожский погосты Олонецкого уезда»{92}.
Соловецкими выходцами было основано множество обителей, в том числе и знаменитая Выгорецкая в 1694 году, сыгравшая огромную роль в истории старообрядчества. Основатель и первый киновиарх Выгорецкого общежительства Андрей Денисов писал: «Ибо малая сия речка, или кто како об нем помыслит, обще-жительство сие, глаголю, истече от источника великаго, Соловецкия глаголю преподобных отец и мирских молитвенников Зосимы и Саватия обители, яко благословением, тако чином и уставом образом сицевым. Егда бо древле соловецкие отцы не приимаху новых уставов Никона патриарха, древлесодержания церковнаго нимало уступати дерзаху; бяху бо в них тогда мужи честни и святи от многолетних подвигов постных просвещени и разумом Божественннаго Писания озарени. В них же два прочих превосходяща в премудрости и разуме и во всем ведении Священных Писаний; един Герасим Фирсов именовашеся, его же премудрость и разум каков бяше является от писания его, еже написа о знаменовании креста на лицах своих; вторый же черный дьякон Игнатий, муж святолепен и подвижник велий, и Божественнаго Писания вельми читатель и внешняго наказания искусен»{93}.
Сравнение «Выговского чиновника» и «Устава» Соловецкого монастыря до его разорения в 1676 году обнаруживает удивительное сходство в обустройстве двух северных обителей. И там и там во главе управления стоял монастырский собор. И там и там мы находим одни и те же должностные лица. Одинаково высоким было значение настоятеля. Так же шло производство дел, которые вели такие же приказчики, заведующие хозяйством и принадлежащими монастырю вотчинами и промыслами.
Обосновавшись на севере, проповедники старой веры направились вглубь России. Арсений и Софоний первые пришли в Керженские леса, на Нижегородчине, где когда-то зарождалось движение «боголюбцев», и положили начало знаменитым впоследствии Керженским скитам. Соловецкие отцы заходили и в Сибирь. По словам Семена Денисова, «прочии же отец соловецких, ови во время разорения по странам Российским во оземствия, ови же прежде изшедше, странствованием благочестивне разсеяшася, и идеже, аще во градех и весех, аще в пустынях, скитех и отхождении житие стяжавше, добродетельными исправленьми многи на стези древлеблагочестивых церковных законов навратиша, многи на спасителное житие наставивше, от здешних преселишася»{94}.
Поклонный крест, поставленный в память о соловецких мучениках на о. Бабья Луда
В памятнике старообрядческой письменности XVIII века «Путешественнике» Марка Топозерского Соловецкий монастырь предстает как символ старой, неповрежденной веры, противостоящий вере новой, символизируемой еретиком Никоном. После разгрома монастыря происходит массовое переселение русских людей в таинственное Беловодье: «бежали из Соловецкой обители и прочих мест Российского государства немалое число». «В отличие от града Китежа, который и сам вместе с людьми перемещается из посюстороннего мира в потусторонний, Соловецкий монастырь (во всяком случае, визуально) остается «здесь», тогда как его обитатели и духовно родственные им люди отправляются в далекую сокровенную землю, где надлежит быть некоему надприродному пространству, в котором, однако, чудесным образом сосредоточились все идеальные стороны человеческого бытия. Наряду с этими сложились и другие представления: в Беловодье «ушли» и сами Соловки. Теперь это Новые Соловки»{95}.
Автор у поклонного креста соловецким мученикам на о. Бабья Луда. 2009 г.
Фактически такими «Новыми Соловками» стало все русское старообрядчество, рассеянное по всем концам Русской земли, во множестве своих духовных центров, скитов и монастырей — в Поморье и на Дону, в Сибири и на Керженце, в Стародубье и на Урале, за рубежами своего отечества — в Прибалтике и Польше, Швеции и Пруссии, Турции и Румынии. «Тако саждение преподобных отец Зосимы и Саватиа, изменив место отока на пустыни, паки возрастати, паки процветати, паки плодоносити Небесному Делателю не престаяше. Егда бо воинство осадити и разорити киновию готовляшеся, тогда от отец киновийских общесоборным советом мнози на брег моря отъехавше, иноцы и бельцы, по пустыням поселишася и, яко Авраамле семя, многоплодни, и многожителни, и во благочестии древлецерковном и житии отечестем крепкостоятелни показашася. И не токмо пустыни, дебри и блата, но и окрест прилежащыя грады и веси благочестия светом научивше и просветивше, сторичен плод ко Владыце принесоша»{96}.
Это была русская Атлантида, на время погрузившаяся на дно океана истории. Но, как некогда соловецкие иноки на своем «райском острове», «центре на краю», староверы, даже пребывая в отдаленных от магистральных путей «цивилизации» местах, благодаря своему острому переживанию истории как сакрального процесса умели быть в самом сердце событий всемирной истории последних трех столетий, часто предвосхищая их развитие в своих сочинениях.