Как же была воспринята церковная реформа, начатая патриархом и царем, в сердце Русского Севера — в Соловецкой обители? Об этом в яркой эмоциональной форме повествует в своем «Житии» инок Епифаний, соузник по пустозерскому заточению и со-страдалец протопопа Аввакума: «Тогда у нас в Соловецком монастыре святии отцы и братия начата тужити и плакати горько и глаголати сице: «Братия, братия! Увы, увы! Горе, горе! Пала вера Христова, яко ж и в прочих землях, в земли Руской двема врагами Христовыми, Никоном и Арсеном». Паче же всех прежреченный Мартирию-священноинок обливашеся горкими многими слезами, возвещая трикратное отречение Арсениево от Христа, Бога нашего, оберегая детей своих духовных и прочию братию от Арсения, отступника и еретика. Тогда и аз, многогрешный, со святыми отцы тужа и плача, пребыл с ними время некое{32}».
В августе 1655 года в монастырь прибывает Иоанн Неронов, сбежавший из ссылки в Кандалакшском монастыре. Архимандрит Илия, лично знавший Неронова и сочувствовавший ему, принял вождя никоновской оппозиции с почетом и снабдил припасами для пути в Москву. «Радушная встреча опального протопопа в монастыре не осталась незамеченной московскими властями. Архимандрит Илья находился даже некоторое время под запрещением. Из этого можно сделать вывод, что первые репрессии против лиц, не подчинившихся реформе, не встретили понимания в обители»{33}.
В 1657 году из Москвы в монастырь были присланы новые богослужебные книги. Это были три «Скрижали» 1656 г.[5] и Служебники 1655, 1656 и 1657 гг. издания[6]. По мнению О. В. Чумичевой, книги были привезены не по просьбе монастыря, а по повелению новгородского и великолуцкого митрополита Макария, хотя о последнем из некоторых источников известно, что он саботировал проведение никоновской реформы в своей епархии. Старый архимандрит Илия передал их 10 октября на рассмотрение «соборным старцам».
Примерно в это время появляется первая реакция соловецких иноков на никоновские «новины» — сочинение Герасима Фирсова «О сложении перстов, еже которыми персты десныя руки подобает всякому православному християнину воображати на себе знамение Честнаго Креста». Это было первое старообрядческое сочинение, написанное в Соловецком монастыре. Перстосложение с древнейших времен было важнейшим знамением, в котором каждая деталь имела глубокое символическое значение, видимым Символом веры, понятным даже неграмотному человеку. Поэтому неудивительно, что именно с вопроса о перстосложении началось идейное противостояние древней обители новолюбцам.
В сочинении Герасима Фирсова, снискавшем широкое признание среди братии монастыря, выдвигались все те аргументы, которые впоследствии не раз будут встречаться в полемике между старо- и новообрядцами. «Для обоснования своей точки зрения он разворачивает две линии доказательств. Во-первых, Соловецкие иноки отвергают никоновские новшества и исправление церковных книг это традиционные средневековые доводы от авторитета — цепь свидетельств в пользу двуперстия. Во-вторых, это логический анализ различных форм перстосложения (двуперстие, трехперстие и пятиперстие) и обоснование того, что именно двуперстие может напомнить верующему верные догматы. Опираясь на подробный анализ основополагающих понятий Троицы и богочеловеческой природы Христа, Фирсов доказывает, что трехперстие неприемлемо лишь потому, что уведет мысли к ереси, внушив недостаточно грамотному христианину, что Троица была на кресте, а Христос обладает одной природой. И в первой, и во второй части трактата Герасим широко применяет и логические доказательства, и исторические сведения (например, анализируя свидетельство Мелетия)»{34}.
Соловецкие иноки отвергают никоновские новшества и исправление церковных книг
По мнению О. С. Сапожниковой, вскоре после получения в монастыре новых Служебников выдающийся соловецкий книжник Сергий Шелонин создал кружок единомышленников, который взялся в короткий срок собрать опровержения по ряду пунктов никоновской реформы: изменение формы креста, введение троеперстия, троение аллилуйи. До наших дней сохранился рукописный полемический сборник, составленный Шелониным и ныне находящийся в собрании Российской Национальной Библиотеки. «Сам Сергий в эти годы лично не переписывал рукописи, а руководил книгописными текстологическими работами, был инициатором разного вида работ с древнерусскими памятниками... Непосредственно в переписке сочинений для полемического сборника... Сергий не участвовал, но именно он выбирал тексты и фрагменты сочинений, которым следовало в нем находиться, он руководил его созданием: им надписаны заголовки сочинений, а также выполнена правка текстов...»{35}
Однако далеко не все в стенах монастыря готовы были оказывать неповиновение властям. Из документов явствует, что уже тогда дала о себе знать прореформаторская группа: священник Герман вместе с архидиаконом Евфимием провели службу по новому чину, за что были наказаны плетьми.
8 июня 1658 года состоялся Соловецкий «черный» (то есть иноческий) собор по поводу разбора присланных из Москвы новопечатных книг. Принесли книги, стали их читать и просматривать, увидели «чины нововводные», хулу на двуперстное крестное знамение, которым знаменовались святые Зосима и Саватий Соловецкие, Сергий Радонежский и Кирил Белозерский. «Видите, братия, — со слезами на глазах сказал архимандрит Илия, — последнее время: восстали новые учители и от веры православной и от отеческаго предания нас отвращают, велят нам служить на ляцких крыжах по новым служебникам. Помолитесь, братия, чтобы нас Бог сподобил в православной вере умереть, яко же и отцы наши, и чтобы латынской службы не принимать». После тщательного изучения текстов новопечатных книг и сверки их с древними рукописями (в библиотеке Соловецкого монастыря была богатейшая по тому времени коллекция древних манускриптов) собор вынес решение: «Новых книг не принимать, по ним не служить и за отца архимандрита стоять...»
С. Д. Милорадович. Соловецкий черный собор
Решением совета соборных старцев новые книги были запечатаны в монастырской казенной палате так и непереплетенными, а богослужение продолжали совершать по старым книгам. «Нам латинской службы и еретическаго чина не принимать, причащаться от такой службы не хотим», — единогласно постановили соловецкие иноки. Несогласные с постановлением «черного» собора священники Герман, Виталий и Спиридон послали жалобу на отца архимандрита и его соратников в Москву, патриарху Никону: «Да и все Помория он, архимарит, утвержает и по волостям монастырским и по усольям заказывает, чтобы отнюдь Служебников новых не принимали, а крестилися бы попрежнему, а кто крестится тремя персты, тово проклинает»{36}.
Вместе с тем, не принимая новопечатных книг и оказывая церковной реформе пассивное сопротивление, соловецкие иноки в течение нескольких лет написали царю шесть челобитных, в которых умоляли его лишь об одном: разрешить им оставаться в вере своих отцов. «По преданию Никона, патриарха бывшаго, и по новоизложенным его книгам, проповедают нам ныне Никоновы ученицы (ученики. — К. К.) новую незнаемую веру, ея же веры мы и прадеды и отцы наши до сего дни не слыхали», а отеческую «нашу православную веру похулили и весь церковный чин и устав нарушили, и книги все перепечатали на свой разум, богопротивно и развращенно». «Молим твою, великого государя, благочестивую державу и плачемся вси со слезами, помилуй нас, нищих своих богомолцов и сирот, не вели, государь, у нас предания и чину преподобных отец Зосимы и Саватия переменить, повели, государь, нам быти в той же нашей старой вере, в которой отец твой государев и вси благоверные цари и великия князи и отцы наши скончались, и преподобные отцы Зосима, и Саватей, и Герман, и Филипп митрополит и вси святии отцы угодили Богу»{37}.
Для соловецких иноков, как и для всех искренне верующих русских людей XVII столетия, измена старой вере означала измену самой Церкви Христовой и Самому Богу. А потому, подобно первым христианам, они соглашались скорее идти на пытки, мучения и верную смерть, нежели отступить от веры, в которой спасались их предки. Эту мысль четко выразили авторы составленного уже в конце XVII века «Тропаря Соловецкаго монастыря преподобномучеником новым, пострадавшим за Христа, глас 4»:
Земных благ возненавидели есте
И Небеснаго Царя Христа, Сына Божия,
возлюбили есте,
Многообразныя раны претерпели есте
И кровию своею Соловецкий остров вторым
освящением освятили есте,
И венцы от Бога яве приясте,
О нас молитеся прилежно, блажени(и),
Память всепразднъственную вам
совершающим.
Мирное противостояние
Великий Никоноре, Христу, Сыну Божию,
сострадалче,
молися, умирити паству и люди,
Той бо есть верным утверждение.
Соловецкий монастырь воспринимался его насельниками как святое место, огражденное от суетного и греховного мира и хранящее в неповрежденном виде древлее благочестие и православную веру. «Как известно, каждый монастырь в определенном смысле является иконой Небесного Иерусалима, образом, восходящим к первообразу Небесного Града. И выражается это в наличии обязательных «точек»: начиная от алтаря центрального храма и заканчивая священным колодцем, Святыми воротами и т. п. <...> возведенный на острове «во отоце окияна-моря», обретал черты иного пространства, отделенного от грешного мира и духовно, и физически. Замкнутое и идеально обустроенное хозяйство, достаточная автономность существования, полнота церковной жизни позволяли насельникам воспринимать свой малый мир как «столп каменный», переходящий в сакральное пространство <...> Соловецкий монастырь — в отличие от Воскресенского (основанного под Москвой патриархом Никоном — К. К.) — не носил официально имени Нового Иерусалима. Его физическое подобие священному граду не превышало той меры, что существовала для любого монастыря и храма. Но именно это и делало возможным его восприятие как истинно сакрального места — не искусственного и рукотворного, а поименованного самим Богом, избранного и освященного неизбежным мученичеством. Это был духовный Иерусалим, временно обретающий топографическую привязку на земле»{38}.
На страницах «Повести об отцах и страдальцах соловецких» Семена Денисова Соловецкий монастырь предстает в образе процветшего райского сада: «Таково бяше преподобных отец саждение, таковый многоблагоплодный сад, таковое благорасленное древо, при водах Божиих законов насажденное. Темже и лист его во время великобурнаго искушения не отпаде, но зрелыя плоды и целы благосадителю возпослашася»; «Таков убо преподобных отец киновии всеблагоуханнейший и многоплодовитый виноград, таков преблагокраснейший и всесвятейший сад».
Тем временем события в Москве приняли несколько иной оборот: Никон, повздорив с царем, оставляет патриарший престол (1658). Здесь, казалось бы, появляется робкая надежда на возвращение к старой вере, ведь церковная реформа прочно связывалась в сознании ревнителей старины с одиозной личностью Никона. Преследования ревнителей древлего благочестия на время прекратились, протопопы Аввакум и Иван Неронов вернулись из ссылки, и в Соловецком монастыре продолжали служить по-старому. О Соловках и их стоянии в вере как будто на время забыли...
Однако надежды на восстановление древлеправославия оказались тщетными. 1 июля 1659 года скончался соловецкий архимандрит Илия, а 4 февраля 1660 года новгородский митрополит Макарий поставил в архимандриты Соловецкой обители иеромонаха Варфоломея, который, прибыв в монастырь в августе того же года, отстранил старых советников из состава монастырского собора и ввел туда новых, угодных себе.
Соловецкий монастырь. Икона ок. 1660 г.
Новый архимандрит был «слабым, неученым и нерешительным настоятелем, колебавшимся между старым и новым обрядом, между солидарностью с братией и страхом перед начальством»{39}. Поставленный в Москве уже по новому чину, он пытался вводить в монастыре и новые порядки. Так, 22 декабря 1661 года он предпринял попытку ввести в обители недавно принятое в Москве «наречное» пение вместо древнего «наонного». Это вызвало ропот среди братии монастыря, а головщики (руководители церковных хоров) продолжали по-прежнему петь по старинным певческим книгам.
Так называемое наонное (от выражения «петь на он», то есть на букву «о»), или раздельноречное пение, было принято в Соловецком монастыре с незапамятных времен. Рукописи, которые использовали за богослужением иноки, продолжали традиции певческих книг XVXVI веков, в свою очередь, отражавших еще более древнее (X–XIV веков) особое церковнославянское произношение. Специфика этих книг состоит в том, что в них оглашаются современные твердый и мягкий знаки («ер» и «ерь»), которые читаются соответственно как «о» и «е», как в середине, так и в конце слов (это явление также называется «хомонией», отсюда еще одно название наонного пения — «хомовое»).
В отличие от «наонного», так называемое истинноречие, или наречное пение, появилось лишь в середине XVII века, когда традиция пения наонного подверглась резкой критике как якобы искажающая смысл богослужебных текстов, а певческие книги стали исправляться: устранялись лишние слоги, ударения в словах стали располагать, как при чтении. «Конечно, при этом была нарушена та духовная и звуковая гармония текста и напева, которая вырабатывалась в течение пяти-шести веков. Введение наречного пения принесло с собой ложную мысль о несовершенстве древнего, новый характер пения противопоставлялся старому. Для сторонников наречного пения главным оказывается восприятие богослужения молящимися, его доступность для понимания. Между тем, приверженцы хомового пения понимают церковную службу прежде всего как общение с Богом, а не с человеком»{40}.
Реформирование певческих книг на новый лад почиталось при царе Алексее Михайловиче делом государственной важности и было поручено Приказу тайных дел. И это неслучайно. Наиболее проницательные умы древности понимали огромное значение музыки и силу ее воздействия на человеческие чувства. Последователь Конфуция древнекитайский философ Сюнь-цзы писал: «Музыка — это гармония, которую нельзя изменять. Ритуал — это порядок, который нельзя преобразовывать. Музыка объединяет подобное, церемонии различают различное. Музыка и ритуал вместе управляют человеческими сердцами. Выразить сущность реальных вещей, исчерпать возможные изменения — такова способность музыки; создать искренность и уничтожить притворство — такова задача ритуала»{41}. Музыка и ритуал являются наиболее совершенными средствами воздействия на человеческие сердца и тем самым могут обеспечивать поддержание порядка и спокойствия. Об этом говорит Конфуций в «Луньюе»: «Если имена неправильны, то слова не имеют под собой оснований. Если слова не имеют под собой оснований, то дела не могут осуществляться. Если дела не могут осуществляться, то ритуал и музыка не процветают. Если ритуал и музыка не процветают, наказания не применяются надлежащим образом. Если наказания не применяются надлежащим образом, народ не знает как себя вести»{42}.
Аналогичную мысль находим в челобитной царю Алексею Михайловичу соловецких иноков, выступивших против никоновской реформы: «Егда святыя церкви без мятежа и без пакости в мире бывают, тогда вся благая от Бога бывают подаваема; такоже пременения ради церковнаго пения и святых отец предания, вся злая на них приходят. Ныне же, государь, грех ради наших попущением Божиим, отнележе они новыя учители, начаша изменяти церковное пение и святых отец предание, и православную веру, от того государь времени в твоем Российском государьствии начаша быти вся неполезная, моры и войны безвременны, и пожары частыя, и скудость хлебная, и всякое благих оскудение. И аще государь толикия многия безчисленныя свидетельства на нашу православную християнскую веру яко непоколеблемо в православных догматех и в церковных исправлениих, и до сего времени пребывает, и за церковное пение пременение, видим вси наказание Божие, то кая государь нужда нам истинную православную веру, Самем Господем Богом преданную, и утверженную святыми отцы, и вселенскими верховнейшими патриархи похваленную ныне оставити, и держати новое предание и новую веру?»{43}
Как писал британский антрополог Бронислав Малиновский, «общество, которое провозглашает свои традиции священными, тем самым достигает стабильности и укрепляет свою власть. Следовательно, такие верования и практика, окружающие традицию ореолом святости и накладывающие на нее печать сверхъестественного, буду иметь «ценность, способствующую выживанию» для того типа цивилизации, в котором они развились»{44}. Никоновская реформа разрывала преемственность и цельность духовной жизни в России, тем самым нарушая естественный путь развития русской цивилизации.
В январе 1663 года архимандрит Варфоломей совершает новую попытку реформирования церковного пения, но она снова заканчивается полным крахом. Настоятель пытался сначала уговаривать всю монастырскую братию, а затем отдельно, в алтаре, — священников и дьяконов. Однако братия монастырская крепко стояла за старину, а дьякон Нил прямо обвинял Варфоломея в ереси, воспринятой им от Никона. Третий монастырский собор по поводу наречного пения состоялся в 1664/1665 г. и снова не привел к желанному согласию.