Чеховский «ученый сосед», утверждавший по поводу любого научного открытия, что «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда», — отнюдь не редкий тип среди просвещенной публики каждого столетия. Когда речь идет о техническом прогрессе, современники редко оказываются хорошими пророками.

В 1840 году в одной из своих речей, произнесенной в палате депутатов, французский премьер-министр Адольф Тьер воскликнул: «Неужели вы думаете, что железные дороги смогут когда-нибудь заменить дилижансы?» Сохранилось свидетельство, что депутаты хохотали до слез, до такой степени это предположение показалось им нелепым.

Прошло более полстолетия. Совершив свое великое открытие, Конрад Рентген поделился им со своим коллегой, профессором Вюрцбургского университета. Казалось бы, открытие Х-лучей, проникающих сквозь человеческое тело, должно было потрясти собеседника. Ничуть не бывало. Друг Рентгена публично произнес фразу, впоследствии прочно вошедшую в историю:

— Какой фантазер Рентген, мы знали и прежде. Но теперь он совсем с ума сошел: подумать только, утверждает, что видел кости собственной руки!

Впрочем, едва ли в поисках подобных примеров надо забираться так далеко в глубь десятилетий. В наше время их не меньше, чем в XIX столетии.

Алексей Максимович Горький полусерьезно, полушутя мечтал о небольшом запасном сердце из алюминия, которое удобно было бы держать в кармашке жилета, а мои собеседники — видные ученые-медики в середине 50-х годов, когда уже был создан аппарат искусственного кровообращения (АИК), все еще твердили о бессмысленности этой затеи.

Вспоминается и другой случай. В 1952 году с Международного хирургического конгресса в Турине вернулся московский хирург профессор П. Редакция «Литературной газеты» направила меня к нему, чтобы помочь ученому подготовить к печати свои впечатления о зарубежных встречах. В статье, которая была опубликована за подписью ученого, буквально утверждалось, что идея искусственной почки — блеф, что аппарат никогда не сможет заменить собственный человеческий орган, тем более такой сложный, как почка, что шумиха вокруг аппарата — типичная рекламная затея некоторых западных предпринимателей.

Надо ли комментировать этого «неверующего Фому» после всего того, что уже рассказано в главе «У почки выходной день»?

Впрочем, даже самые недоверчивые не станут оспаривать, что АИК и искусственную почку ждет большое будущее. Речь идет о вполне конкретной программе. Сегодня аппарат искусственного кровообращения пока еще остается достоянием лишь наиболее крупных клиник страны. Между тем скоро АИКу предстоит значи-тельно расширить свой «профиль». Дело в том, что многие операции заканчиваются трагически не из-за тяжести болезни и не из-за ошибки хирурга. Просто сердце больного не выдерживает многочасовой нагрузки, связанной с операцией, потерей крови, наркозом. Уже сейчас многие хирурги задумываются над тем, как бы облегчить работу сердца оперируемого.

В недалеком будущем, очевидно, АПК появится в каждой операционной. Начиная более или менее серьезную операцию, хирург сможет подключить кровеносную систему пациента к аппарату искусственного кровообращения и тем облегчить нагрузку на собственное сердце больного.

То же самое произойдет и с «искусственной почкой». Ей тоже предстоит значительная «демократизация». Из столичных клиник «почечные центры» перешагнут в рядовые больницы, а может быть, и в поликлиники.

Известно, что интоксикация — отравление организма — происходит не только в том случае, когда человек случайно или нарочно принял яд. При многих болезнях, например, нагноении костей (остеомиелит) или воспалении в брюшной полости (перитонит), микробная атака нарушает деятельность почек. А остановка этого нашего главного фильтра приводит к тому, что в крови накопляются новые и новые порции не-выведенных почками ядов. Возникает губительный для больного замкнутый круг.

Можно представить, что уже очень скоро врач, обнаруживший в крови больного избыток ядовитых азотистых соединений, независимо от того, какая болезнь повинна в этом нарушении, начнет с того, что подключит своего пациента к искусственной почке. Медики, которые сейчас в случае микробной интоксикации, лишь наводняют тело больного антибиотиками, получат еще одно прекрасное средство против ядовитой атаки бактерий.

Наверно, лет через десять мы не узнаем эту пузатую тумбочку на колесах, которая сегодня требует для своей работы полтонны воды и немалый штат врачей, инженеров и химиков. «Почка» станет проще, удобнее.

А диагностика? Изменится ли в будущем эта сложнейшая область врачебного искусства? Узнавать болезнь, ставить диагноз во все времена считалось делом высокого мастерства. И по сей день к постели особенно тяжелого и «сложного» больного приглашают старейших, опытнейших медиков в надежде, что за годы своей многолетней практики им встречались подобные случаи. Постановка диагноза превращается таким образом в разгадку шарады, ребуса. Жизнь и здоровье больного оказываются в зависимости от опыта, выучки и просто внимательности медика. До сих пор это считалось неизбежным. А в ближайшем будущем? Может ли наука XX века, создавшая тысячи машин для объективного контроля за процессами, идущими в космосе, в недрах планеты, в заводских производствах, допустить, чтобы самое ценное в мире — жизнь человека оставалась во власти случайных оценок, необъективных наблюдений?

Диагностическая машина? Машина — врач? До недавнего времени это казалось абсолютно нереальным. Счетные машины, помогающие решать задачи строителям и астрономам, железнодорожникам и экономистам, всегда получают от своих заказчиков конкретные задачи, выраженные в числах. Между тем, медики у постели больного менее всего способны с математической точностью выразить то, что они видят и слышат. Под это подводилась даже «теоретическая» база.

«Я помню, — пишет действительный член АМН СССР профессор В. В. Ларин, — что в лекциях моего учителя, талантливого физиолога Б. Ф. Вериго, в начале 20-х годов нашего века «числом и мерою», говоря языком И. П. Павлова, оценивались только очень немногие физиологические явления — газообмен, обмен энергии в организме, кое-что еще. Самая мысль о возможности количественного подхода к улучшению животного и человеческого организма казалась утопичной и фантастичной. Говорилось даже, что биологические явления, в силу особой их природы, не могут быть во всей их полноте учтены физическими методами».

Так было.

«Я не верю в интуицию, — пишет профессор Н. Амосов. — Хорошее инструментальное обследование, наглядно (количественно!) показывающее деятельность важнейших органов, дает для диагностики гораздо больше, чем какие-то, едва уловимые, черты внешнего вида или поведения больного, которыми часто руководствовались старые врачи. Еще в большей степени это относится к назначению лечения — здесь нужны точные данные о состоянии больного и о действии различных лекарств. Выбор и доза решаются расчетом, а не интуицией. Значит, и здесь машина может конкурировать с врачом. Таким образом, вопрос о том, может ли машина заменить врача, на мой взгляд, нужно решать положительно».

Профессор Амосов не только блестящий хирург, но и человек с техническим образованием. Он не только отдает себе отчет в сложности врачебной профессии, но и знает нынешние возможности техники. И все-таки он утверждает, что врач-машина придет на помощь (не на смену!) врачу-человеку. Когда?

«Не сейчас, — отвечает ученый. Современные вычислительные машины обладают слишком малым объемом оперативной памяти, чтобы соревноваться с человеком. Однако они быстро прогрессируют. Работать над диагностическими машинами нужно уже теперь».

С этим нельзя не согласиться.

Однако несовершенство оперативной памяти счетных машин — не единственное препятствие для создания аппаратов, которые будут диагностировать болезни и в зависимости от симптомов назначать лечение.

На совещании по кибернетике, которое проходило зимой прошлого года в одном из московских хирургических институтов, известный математик академик И. Берг сказал, что с помощью счетных машин его коллеги могут сейчас решить любую задачу, которую поставят медики, и в том числе задачу, в ответе которой окажется диагноз болезни. Но математикам для того, чтобы составить программу вычислений, необходимы совершенно объективные данные. А этих-то, выраженных в цифрах, данных медицина до сих пор представить не может. Врачи всегда рассматривали симптомы — признаки болезни — в их качественном выражении. Их интересовало, слышат ли они в груди больного влажные или сухие хрипы, учащено или нет дыхание, напряжена или нет стенка живота и т. д. Более — менее, громче — тише, сильнее — слабее... Именно от этих, ничем не измеряемых факторов, зависело всегда решение медика.

При таком подходе возможно несчетное количество толкований, вызванных только тем, что два врача по-разному слышат, видят или по-разному настроены в этот день. Машина не может работать на таких произвольно воспринятых сведениях. Она требует точных и четких данных: какими именно величинами выражается состав крови, температура тела, дыхание, внутренние шумы, окраска слизистых и кожи, напряжение мышц и т. д. и т. п.

Тем, кто мечтает о быстрых успехах диагностических машин, приходится смириться: пока удается создавать аппаратуру значительно более скромного назначения. Так, киевские математики из вычислительного центра АН УССР совместно с профессором Амосовым создали аппарат, цель которого подсказывать хирургу, каких осложнений можно опасаться после операции на сердце. По количеству таких осложнений сравнительно не много, и машина киевлян — частный случай диагностической машины — принесет, видимо, врачам известную пользу.

Но главные усилия медиков, не отказавшихся от союза с математиками, направлены сейчас на другое. Раз диагностическая машина требует математически точного выражения симптомов, значит надо искать эти цифры — основу будущих машинно-диагностических программ.

В одной из ленинградских лабораторий сейчас проводится исследование математических величин, выражающих симптомы ожоговой болезни. У тысячи больных близкого возраста день за днем измеряются признаки болезни: температура, состав крови, мочи, пульс, дыхание. С помощью математиков цифры эти будут в дальнейшем обобщены, взаимосвязаны. Между прочим, медикам предстоит математически выразить взаимную связь между каждым из симптомов и тяжестью заболевания, а также между каждым отдельным симптомом и остальными признаками болезни.

Руководитель лаборатории доктор медицинских наук Е. В. Гублер считает, что в ближайшее десятилетие медики всего мира будут заниматься такими же трудоемкими, но совершенно необходимыми для будущего медицины расчетами. Предстоит найти математическое выражение для симптомов хотя бы самых распространенных болезней. Это позволит на новом, более высоком уровне вернуться к созданию диагностических машин, а правильные диагнозы резко поднимут эффективность лечения.

Итак, математика надела белый врачебный халат для того, чтобы вывести медицину из царства личного и далеко не всегда совершенного искусства в мир подлинно объективной науки. Думается, что это путь, равно благодатный как для медиков, так и для больных. Нет, новое направление совсем не означает, что техника вытеснит из врачебного обихода сострадание, любовь к больному, медицинскую интуицию.

В век любой самой совершенной техники истинный медик должен цениться именно за свои чисто человеческие качества. Но в союзе с математикой вечные доблести врача-целителя приобретут несравненно большую силу, и уже не догадка и прозрение, а истинные знания станут направлять руку медика.