Когда в первый раз я позвонил по телефону на квартиру Виктора Евграфовича, произошел маленький инцидент, совсем крошечный, и тем не менее весьма памятный мне. Я никогда не видел Писарева прежде, но знал, что человек он преклонного возраста. Поэтому, когда в ответ на мой звонок в трубке раздался молодой высокий голос, я повторил, что мне нужен профессор Писарев.

— Да, да, я слушаю, — ответил тот же юношески звонкий голос. — Я профессор Писарев.

Пришлось скрыть удивление и продолжать разговор. Но Виктор Евграфович заставил меня еще не раз удивляться.

Первая встреча состоялась дома у ученого. Он сам открыл мне дверь. Передо мной стоял невысокого роста, полный, очень подвижный человек. В 1958 году друзья и сотрудники отметили его семидесятипятилетие, но и 2 года спустя я не заметил в характере ученого ничего стариковского. Совершенно белые, коротко стриженные волосы как-то особенно лихо зачесывает он назад, и во всей повадке его, в широко развернутых плечах и высоко поднятой голове есть что-то молодцеватое, даже задиристое. Он и впрямь умеет «задираться» и в личной беседе, и в кругу своих коллег, как о том свидетельствуют стенограммы многих совещаний по селекции. Умеет Виктор Евграфович и подшутить над друзьями, но всегда как-то беззлобно, больше от полноты распирающей его энергии.

Книги... Ими забиты многочисленные застекленные полки я квартире Писарева. Книги на столах, стульях и просто на полу. Естественно, что ученый-биолог собирает книги по специальности. Но на рабочем столе я увидел одновременно с иностранными и советскими селекционными журналами книгу о путешествиях, популярное сочинение о медицине, экземпляр литературно-художественного альманаха. Здесь же на столе примостилась раскрытая на середине книга стихов молодого поэта.

— Так ведь интересно! — восклицает Писарев. Ему действительно интересно все это и еще многое другое. От спорта до археологии, от схемы радиоприемника до закупочных цен на мировом рынке.

И все же селекции и особенно селекции пшениц уделено в сердце старого ученого особое место. Даже в художественных произведениях отмечает он места, посвященные хлебу.

...Среди ученых совсем не редкость люди, самозабвенно любящие свое дело. Я знавал бактериологов, готовых сутками не отрываться от своих пробирок и термостатов; химиков, которые искренне могли сказать о себе словами Пастера, что время сна, ночной отдых для них — часы ожидания. Есть люди, безмерно преданные наукам техническим и гуманитарным. Но далеко не всегда сохраняют они такое же большое тепло, любовь к людям, к сотрудникам и ученикам. А Писарев? Я знаю о нем, как о большом ученом и организаторе науки, а какой он учитель?

— У профессора нет отдельного кабинета. Мы все сидим вместе — младшие и старшие, — пояснила мне аспирантка Виктора Евграфовича, когда в коридоре института в Немчиновке я впервые разыскивал профессора Писарева.

— Теснота?

— Нет, скорее дело в его характере. Он часа не может прожить без учеников и сотрудников, а мы и рады: ведь он у нас интереснейший собеседник и эрудит, каких мало.

Писарев-учитель весь в этом маленьком факте. Он привык каждую вновь зародившуюся мысль, идею, наблюдение не таясь тут же обсуждать с молодыми сотрудниками. Желание отдавать богатства своего опыта столь же сильно в нем> как стремление искать новые научные факты. Не случайно в лаборатории Писарева больше аспирантов, чем во всех других лабораториях института, вместе взятых.

Какое это поколение учеников? Трудно сказать. Школу Писарева прошли десятки селекционеров. Немало среди них докторов, профессоров, есть и академики. В Москве, в Ленинграде, Омске, Барнауле и Алма-Ате научные дети и внуки старого сибиряка сами теперь уже возглавляют институты, опытные станции, исследовательские отделы.

Но те, кто учились и учатся у Виктора Евграфовича, уносят с собой не только его биологические идеи и селекционные приемы. Между делом, неприметно профессор преподает своим ученикам курс высокой научной нравственности, основы этики исследователя.

Начинается с мелочей. Профессор никогда не опаздывает. Он одинаково пунктуален и с молодым аспирантом и с почтенным гостем из-за рубежа. Ни одного дня не остаются на его столе без ответа письма заочников. Такие письма, отправляемые на далекие опытные станции, в колхозы и совхозы, профессор пишет чрезвычайно обстоятельно, стараясь предугадать все трудности, какие встретит ученик на научной стезе.

Молодой селекционер, работающий под Рязанью, бывший аспирант профессора Писарева Евгений Лызлов любезно разрешил мне познакомиться с письмами, полученными от учителя. Читая их, я снова испытал то же чувство, что при первом телефонном разговоре с ученым. Как тогда меня удивил его молодой голос, так и теперь поразил необычайно юный, я бы сказал, тон переписки. Все, что волнует старого селекционера, — затянувшиеся дожди, ранние заморозки, неудача или успех сортоиспытания — обо всем с доверительной серьезностью, как равный равному, маститый профессор пишет своему молодому ученику. Но, давая советы, подсказывая схему новых опытов, ученый нигде не навязывает ученику своего мнения. «Вот мои фантазии», — заканчивает он серьезный разговор о планах большого селекционного эксперимента. Таковы его принципы, так говорил и говорит он своим прошлым и нынешним аспирантам: «попробуем, опыт покажет, кто прав».

Но есть в прочитанных мною письмах иные строки, иные интонации.

Случилось так, что ученик преуспел на новой работе в Рязанской области. Его наградили медалью, пригласили занять более обеспеченную должность инспектора по сортоиспытанию, представилась возможность переехать в областной город. Заманчивое предложение. С кем бы посоветоваться? Конечно, с Виктором Евграфовичем. Писарев вовсе не снимает с себя заботы о судьбе ученика только от того, что тот защитил диссертацию. Школа жизни не имеет выпускного класса. Кандидаты, да и доктора наук нуждаются порой в уроках не меньше начинающих аспирантов.

И вот уже пришел ответ из Москвы. Писа-> рева будто подменили, куда девалось всегдашнее его добродушие? «Какая это ерунда вошла тебе в голову об инспектуре? — сердился учитель, переходя от негодования на «ты». — Мне было досадно, что ты даже спрашиваешь моего совета... А медаль, с которой я тебя поздравляю, дана тебе в виде аванса. Аванс этот надо отработать. И не за чиновничьим столом, а на опытном поле. Так-то».

Письмо сделало свое дело. Ученик оказался достойным учителя. Он остался на более скромном и менее обеспеченном месте селекционера.

Так, от письма к письму, профессор продолжает «курс», преподавание которого начал еще тогда, когда 22-летний Женя Лызлов впервые пришел поступать в аспирантуру. Он приехал с опозданием: зимой в гололедицу пришлось пройти 30 километров от села до железнодорожной станции. Но Виктор Евграфович и не подумал жалеть молодого человека. Самому Писареву в Сибири приходилось и сотни километров вышагивать и в мороз, и в жару. Подумаешь — три десятка верст. Характер надо укреплять, вот что, милостивый государь.

Давно произошло это объяснение, но ученый не забывает в очередном письме «прощупать» это слабое место в натуре бывшего аспиранта. «...А насчет рабочей силы ругайтесь и скандальте так, чтобы не провалить опыты этого года. Уж очень, Женя, у вас мягкий характер. Его надо, сжавши зубы, изменять и драться со всеми, пока не добьетесь своего».

Слова, что и говорить, хорошие, но что стоят слова без настоящей помощи. И вот, подбодрив ученика, Виктор Евграфович, не откладывая, пишет письмо в Рязанский обком партии, обращая внимание на непорядки в селекционном учреждении. Таков этот строгий и душевный учитель, верная опора тех, кто вступает на нелегкие тропы научной работы.

Для аспирантов и сотрудников слово Писарева — высший авторитет. Но сам он предостерегает молодежь от излишних упований на авторитеты.

Бывший аспирант-заочник Энгель Неттевич вспоминает, как однажды он не без страха признался руководителю в своей неудаче:

— С диссертацией ничего не выходит. Факты, полученные в опытах, не укладываются в официально принятую теорию.

— А я охотно променяю целый ворох теорий на один достоверный факт, — ответил Писарев.

— Да, но видные ученые не позволят провинциальному аспиранту опровергнуть выдвинутую ими теорию.

— Что же, готовьтесь к сражению, — посоветовал профессор. — Ваше оружие — факты. И не трусьте: в науке ничего еще не удалось доказать голосованием. Большинство голосов — не аргумент.

Кстати сказать, диссертация Неттевича была успешно защищена, хотя, действительно, не обошлось без «сражения».

Случается, впрочем, и так, что ученик приходит к учителю с ложной или неновой идеей. Виктор Евграфович и тут не спешит опровергнуть его. «Учитель, если он честен, всегда должен быть внимательным учеником». Не знаю, известны ли профессору Писареву эти горьковские слова, но сам он терпеливо приемлет любую инициативу молодых. Пусть сотрудник поставит эксперимент и сам придет к правильному выводу. Это будет значительно полезнее, нежели просто положиться на авторитет руководителя.

Был, правда, случай, когда «новаторы» получили от селекционера серьезную взбучку. Группа экономистов задумала, разработать метод, с помощью которого можно было бы определять сравнительную экономическую ценность различных сортов пшеницы. Идея заинтересовала Писарева. Еще бы! Все сложные хозяйственные качества растения, которые селекционеры от века умели лишь описывать, экономисты задумали выразить в точных, взаимосвязанных цифрах. Открылась, как будто, возможность сразу оценивать сорт не в отвлеченных величинах, а конкретно, в рублях.

Виктор Евграфович не пожалел ни времени, ни сил, чтобы снабдить экономистов всеми необходимыми цифрами и фактами. Через неделю они снова появились в его лаборатории и положили на стол подготовленную для журнала статью о своем методе. Писарев возмутился. Прочитав скороспелое сочинение, он устроил экономистам настоящий разгром.

— Это что же: яйца не снесли, а туда же — кудахтать?

И тут же написал резко отрицательный отзыв. Говорят, что экономисты обиделись на селекционера. Что поделаешь: «корень учения горек...».

Есть, впрочем, уроки, которые понятны сотрудникам и без лишних слов. Каждый день, какая бы ни была погода, пожилой профессор является ранним утром на наряд, а затем отправляется в поле Никто не помнит, чтобы когда-нибудь за много лет он уезжал на отдых. В дни отпуска Писарев так же регулярно появляется на своем месте, ни на один день не выпуская из-под наблюдения работу коллектива.

Однажды, правда, совместными силами родных и сотрудников Виктора Евграфовича удалось отправить в санаторий. Он долго упирался, потом так же долго собирал с собой книги и рукописи, которые ему «могут пригодиться», и, наконец, отбыл. Даже близким его показалось, что в привычках этого неисправимого работяги пробита, наконец, солидная брешь. Но через неделю Писарев возвратился домой, негодуя по поводу того, что в санатории ему... не давали работать.

Даже перенесенная недавно тяжелая болезнь не нарушила существующего порядка. Только производственные совещания в эти дни перекочевали из лаборатории к постели больного руководителя.

Знают ученики и другое: профессор никогда не приписал своего имени к списку создателей нового сорта, если даже официально числился руководителем. Зато научная молодежь то и дело оказывается соавтором тех профессорских статей, где была использована хоть небольшая доля их труда.