Позднее, летом, при совершенно особенных обстоятельствах вспомнили мы как-то с моим приятелем-археологом о первом разговоре в его кабинете.

Было это на раскопках в Причерноморье, где мой приятель уже много лет разрывает древние скифо-сарматские могильники, извлекая оттуда всякие свидетельства жизни ушедших поколений. Здесь, на городище, этот мягкий интеллигентный собеседник становится похожим на решительного командира, что ведет в бой свое археологическое воинство, отвоевывая у сырой земли и тенистых Кодр тайны нашего прошлого. И когда археологи доходят до самого ценного пласта, он сам прыгает на дно раскопа, загорелый, деловитый и решительный, совершенно не похожий на того человека, которого я привык видеть в Москве. Да и вообще, ничто, кажется, в эту горячую пору не смогло бы напомнить нам о неторопливых московских беседах.

И все же однажды мы вспомнили о разговоре, с которого началось мое путешествие за дымковской игрушкой. Мы вспомнили о нем в жаркий июньский полдень, когда даже под сень реликтовых кедров долетало дыхание раскаленной земли. Поднявшись на край траншеи, приятель мой отер пот со лба и сказал мне, осторожно протягивая на ладони какую-то глиняную фигурку — толстые растопыренные ноги, характерная грация конской спины, опущенная вниз добрая морда, не утратившая этого неуловимого ощущения домашней доброты, несмотря на века, войны, дожди и морозы и все перипетии языческого погребения, какие претерпел этот немудрящий глиняный лошак из скифского кургана.

— Ну вот он ваш «модерновый коняшка». Докопались.

И тогда мне вспомнилось все — весь путь от уютного московского кабинета через дебри библиотечной картотеки и вятских лесов, через затопленные улицы заречной слободы, пятистенную избу именитой дымковской мастерицы, городскую комнатку дочери Афанасьевны, квартиру вдовы Деньшина, залы музея и светлую мастерскую в Доме художника — весь путь по следам чудесной игрушки талантливых русских мастериц.

*

Был в то богатое путешествиями лето еще один день, когда мне вдруг вспомнились и вятская заречная слобода, и старинный промысел. Это было в удивительном северном городке Великом Устюге, куда нас занесло вместе с приятелем— фотокорреспондентом Агентства печати «Новости». Городок этот был некогда воистину великим и, расцветши на торговом пути от Москвы до Холмогор, вел он в XVI и XVII веках бойкую торговлю «мягкой рухлядью» — богатыми сибирскими мехами, а также кожами, холстами, хлебом, сукном, медом, воском, овощами, персидскими тканями, щетиной, салом, семгой, осетриной, омулем, изделиями из моржовой кости и серебра, пухом, морошкой и еще бог знает чем. Приезжали сюда русские и заморские «гости», процветали здесь многочисленные ремесла и промыслы. От тех времен осталась в городе жемчужная россыпь старинных каменных храмов. Даже в конце XVIII века, когда стал хиреть с открытием нового торгового пути этот город, пожар ухитрился уничтожить здесь не больше не меньше — как 606 купеческих лавок, 24 фабрики, 14 амбаров и 552 жилых дома.

В наше время в городке на берегу Юга выросла современная промышленность, открылось много учебных заведений. Только вот промыслы с начала века зачахли. Остались только резьба по бересте да знаменитая северная чернь — чернение по серебру. С этим последним промыслом нам удалось познакомиться поближе. История о том, как уцелел этот четырехвековой древности великоустюжский промысел, показалась мне любопытной и характерной для судьбы народных промыслов в наше время.

К середине 30-х годов нашего века в Великом Устюге оставался только один мастер — Михаил Павлович Чирков. Еще до первой мировой войны в город приезжали иностранцы, предлагавшие этому совсем небогатому человеку большие деньги за секрет чернения серебра, однако Чирков отказался его выдать. Мастеру было под семьдесят и фамильный секрет этот мог бы или умереть вместе с ним или стать достоянием множества «чужих» людей.

Нелегкая нравственная проблема встала тогда перед старым мастером, и он решил ее как патриот. Не поставив никаких условий, Чирков открыл секрет черни тогдашнему промысловому союзу.

Невольно вспомнились мне на фабрике «Северная чернь» залитое вешней водой Дымково, просторная изба Безденежных, встреча с дочерью Афанасьевны... Великий Устюг в старину был тесно связан с Хлыновом, тогдашней Вяткой. Не раз по цареву указу или по доброй воле переселялись устюжане в Вятку. Это друзей своих — устюжан призвали хлыновцы на выручку, а потом «побиша» по ошибке в трагическую ночь «хлыновского побоища».

Это устюжане из заречной слободы делали глиняные свистульки и шары, продававшиеся на вятской ярмарке — «свистунье».

Обо всем этом пришлось вспомнить мне еще раз в день отъезда из Великого Устюга. В тот последний день решили мы с приятелем осмотреть большую запань Сухоно-Югской сплавной конторы, где формируют плоты для наших целлюлозных комбинатов и для Архангельска, откуда русский лес идет за границу. И вот, осмотрев запань, мы возвращались в город на глиссере вместе с главным инженером сплавконторы. С середины реки по левому борту открылся нам удивительный вид на город — стройная шеренга старинных каменных домов на набережной, амбары, ажурные силуэты церквей. Потом, взглянув направо, увидел я многоглавую церковь какой-то заречной слободы.

— А это что? — спросил я у главного инженера.

— Это Дымково, — сказал он.

Так вот оно откуда это название! Значит, это переселенцы-устюжане занесли его под Вятку. А «меткость названия», о которой писал Деньшин, да и многие после него, была домысленной позднее или случайной. Может, и промысел этот древний устюжане принесли с собой, а след его теряется еще дальше в глубине веков...

Глиссер, лихо бороздя сонную гладь Юга, уже подворачивал к причалу, а я все смотрел на силуэты домов и многоглавой церкви заречного Дымкова, где нежданно мне снова пришлось вспомнить о своем путешествии по следам этой немудрящей на вид, но такой загадочной глиняной игрушки.