Итак, путешествие мое за дымковской игрушкой началось совсем недалеко от дома, в центре Москвы, и шло оно сначала главным образом не в пространстве, а во времени — в глубь веков.

В ящичках каталога, похожих на ячейки гигантского пчелиного улья, куда пчелы-библиографы несут свою лепту, я нашел немало названий книг, связанных с глиняной русской игрушкой. Чаще всего здесь мелькала фамилия День-шина, и, заметив среди выходных данных слова — «Вятка». Издание автора», я понял, что еще сорок пять лет назад у дымковской игрушки был свой поклонник-энтузиаст. Я выписал также работы искусствоведа Льва Адольфовича Динцеса, книжку историка Снегирева и записки писателя Всеволода Лебедева, решив за сутки стать ученей моего приятеля-археолога.

Книжное путешествие было интересным. Не беда, что противоречили друг другу художник, искусствовед и историк, рассказывая о знаменитом «хлыновском побоище», не беда, что так и не узнал я толком, чей же был предводитель боярин Анфал. Так даже интереснее. Летописные легенды и догадки искусствоведов были окутаны тайнами русской древности, и еще больше захотелось мне познакомиться по-настоящему с этой удивительной русской игрушкой.

Конечно, самыми поэтичными были легенды в деньшинских альбомах, писанные вязью рукой самого художника. В них рассказывал Деньшин о том, как забрались в истоки Камы, в леса дремучие, лихие ушкуйники с Новгорода Великого. Волоком перетащили свои ушкуи в соседнюю речушку, тоже дикую и неизвестную. Поплыли вниз, и где теперь село Никулицкое (в 12 верстах от Вятки), на высокой горе, увидели жилища инородцев и главное — впереди на видных местах — болванов-идолов. Наименовали городок по-своему «Болвановском», взяли его сразу, разорили жителей и сшибли болванов. Срубили деревянный город, обосновались здесь и новое поселение назвали «Никулицким».

Как знать, не от тех ли болванов-идолов пошли глиняные фигурки?..

Есть у Деньшина и легенда о «хлыновском побоище». (Вятка почти до последней четверти прошлого века называлась Хлыновом).

Народы, что раньше населяли эти места, не примирились со своим поражением. Долго еще восставали они против новгородцев. И вот, когда в последний раз обложили новгородцы Хлынов, послали хлыновцы за помощью в Великий Устюг к своим дружкам и союзникам устюжанам. И ждали их прихода в условленном месте, у южных ворот. А устюжане подошли ночью, все перепутали и стали стучать в другие, северные ворота, там> где их не ждали. Хлыновцы их приняли за врагов, подали сигнал к битве — резким пронзительным свистом — и бросились на пришельцев. Тут и произошла трагедия, о которой говорит летопись, — «своя своих не познаша и побита». А потом, когда увидели хлыновцы с устюжанами свою ошибку, вместе ударили они на врага и прогнали его. А по убиенным положили в четвертую субботу после пасхи, в день побоища, править общую панихиду. В честь этого и была построена в Раздерихи-ском овраге часовня.

После панихиды начиналась обычно веселая ярмарка, которая длилась три дня. Память о печальном событии постепенно выветрилась, а ярмарка осталась. Яркое солнце, река в полном разливе, большое стечение крестьян из окрестных деревень, торговля сластями, игрушками, пряниками — все это и породило знаменитую ярмарку «Свистунью», или «Свистопляску».

Свистульки и расписные глиняные игрушки делали в заречной слободе Дымкове переселенные сюда устюжане. Целую зиму готовили они игрушки к ярмарке. И свист ярмарочный напоминал о побоище — о сигнале хлыновчан.

Так рассказывает в своих альбомах Деньшин. Правда, в последних изданиях он уточняет, что корнями уходит эта «Свистунья» в языческие праздники весны и бога солнца — Ярилы.

Приводит Деньшин и другую легенду, объясняющую бытовавшее на «Свистунье» развлечение — катание глиняных шаров.

Когда-то, говорит он, существовал у населявших эти места мирных инородцев вполне безобидный обычай — устраивать потешные бои, бросаться снежками. И вот как-то пришлые новгородцы, те же самые лихие ушкуйники, налепили шаров из глины, заморозили их, закатали в снег и сильно побили своих простодушных противников. Вот в память об этом на «Свистунье» и катали расписные глиняные шары. Богатые покупали эти шары вёдрами и катали их вниз на дно Раздерихинского оврага.

В общем, Деньшин говорит, что впоследствии панихида полностью перешла в гульбище. Впрочем, некоторые современные историки считают, что гульбище это и было первоначальным и исконным. А что до панихиды, то она была введена в противовес языческому разгульному веселью и языческому обряду («свистание, клич и въопли»). Историки эти приводят в пример аналогичные обряды, бытовавшие в других областях Руси, где игрушка была тесно связана с древними земледельческими праздниками (например, в Курской области). Что же до побоища, то они говорят, что в основе этой легенды лежит исторический факт поражения устюжан в 1418 году, когда они были побиты хлыновцами-вятчанами под предводительством боярина Анфала Никитина, и что поминки по погибшим справляли переселенцы-устюжане, жившие в заречной слободе.

У искусствоведа Льва Адольфовича Динцеса нашел я подтверждение тому, что рассказывал нам приятель-археолог. «Наши глиняные коники, — пишет Динцес в своей книге, посвященной русской глиняной игрушке, — напоминают простейшие античные свистульки Причерноморья, более чем двухтысячной давности». И дальше автор описывает предметы, найденные при раскопках в древних курганах: глиняных коников, и впрямь очень похожих на дымковских, статуэтки скифо-сарматской богини («глиняные фигурки... изображают женщину, богиню с младенцем на левой руке») и другие. И еще говорится, что эта скифо-сарматская богиня щеголяла в юбке колоколом и в чрезвычайно близком нашему кокошнику «начельнике» в форме полумесяца с острыми или обрезанными краями. Более того, искусствовед считает, что безобидные эти размалеванные игрушки вятской слободы идут прямым путем от культовых изображений далеких наших предков — и кормилка, некогда богиня с младенцем, и коник, и козелки, и свистульки-курочки. «Древний тотем конь, — пишет он, — у славян, как и у других племен, связывается с небом... Общераспространенный в глиняной игрушке мир пернатых, связанный в представлении первобытного человека, подобно коню с «солнцем — небом», точно так же играет роль в воззрениях славян на природу».

Легенды, так поэтично рассказанные другими искусствоведами и историками, Динцес тоже весьма убедительно связывает с обрядами наших далеких предков; он считает, например, что катание шаров в Раздерихинском овраге — это «не напоминание о воинской ошибке предков, как полагает Снегирев, или о победе ушкуйников над инородцами, как сообщает Деньшин, а пережиток культового действия, посвященного солнцу, который впоследствии обратился в традиционную игру детей. Еще недавно повсеместно распространенный обычай катания окрашенных («красных») яиц на пасху — пережиток того же культового действия».

Разыскал я в библиотеке и другие варианты легенды о «хлыновском побоище», о событиях далекого XV века. Все эти легенды имели прямое или косвенное отношение к интересовавшему меня предмету — к глиняной игрушке из слободы Дымково, куда еще при Иоанне III переселили непокорных устюжан.

Печатное упоминание о дымковчанах-ремесленниках, изготовлявших игрушки, появляется позднее — в «Адресе-календаре» за 1856 год. О «свистульках» упоминает и находившийся в вятской ссылке одновременно с Герценом архитектор Витберг.

А в начале нашего века промысел стал перед угрозой полного вымирания. Ссыльный поляк Адт научил дымковчан лить игрушки из гипса, и они один за другим стали бросать нищенский свой промысел, доставшийся им от матерей (потому что лепили и раскрашивали игрушку женщины). Одна за другой отходили от промысла семьи знаменитых дымковских игрушечниц — Пенкиных, Кошкиных, Микулиных. Наконец, осталась верна материнскому промыслу одна престарелая Анна Афанасьевна Мезрина.

Вот в это-то время и выпустил свою первую книжку-альбом о дымковской игрушке вятский художник Алексей Деньшин. И в издании 1917 года и в более поздних изданиях своего альбома Деньшин с тревогой и грустью писал о том, что промысел умирает, что он накануне полной гибели. Стараясь спасти его, Деньшин и выпустил этот альбом с рисунками игрушек А. А. Мезриной.

«Как особенность необходимо отметить, — писал Деньшин, — что с А. А. Мезриной обрывается это искусство, преемников у нее не имеется, дочь, хотя и помогает, но работать так, как мать, не может».

А одна из фраз в деньшинском альбоме звучала как поэтический грустный реквием игрушке, написанной рукой влюбленного в нее художника, который пронес эту любовь через всю свою жизнь:

«Так умерла, ушла из жизни одна из очаровательнейших и удивительнейших сказок народного искусства, порой встречаемого и теперь в остатках деревянного зодчества, в песнях, в обычаях, в стиле костюмов, среди лесов и полей далекого севера, в деревенской глуши и сельской тишине, медленно выходящих на новые пути современной культуры».

Умерла? Как же так?! Красуются ведь коники на полке у моего приятеля, под стеклом интуристовских сувенирных лотков, в художественных салонах. Значит, не умерла — жив промысел! А вот как уцелел? В 30-е годы журналы еще писали о работах Мезриной: значит, старушка Афанасьевна, друг Деньшина, продолжала работать. Художественная критика, отличавшаяся в ту горячую пору особенным пылом, обвиняла ее то в отсутствии современной темы, то в пародии на современную тему. Недаром же, защищая ее, Л. А. Динцес писал в своей книге со всей серьезностью и безо всякого юмора, что «такие игрушки, как нарядные свистульки — козлы, коники, птички и т. п., ничего вредного... не таят».

Что же спасло промысел? И кто они, все эти сегодняшние мастерицы, чьи имена стоят на бумажных ярлычках под животами у коников, под колоколами-юбками у кормилиц? На это ни одна из книг не дала мне вразумительного ответа.

Но я не отчаивался. Мне предстояло ехать в Киров, где я и собирался узнать все подробнее.

С тем и покинул я гулкую тишину читальных залов и отправился на вокзал за билетом, чтобы продолжить свое путешествие за дымковской игрушкой.