Но не только Хангай, как мы уже знаем, богат удивительными рисунками древних. В тот год, о котором пойдет речь, наш отряд держал курс снова на Монгольский ^лтай. Мы хотели обойти его с юга и, пересекая хребет несколько раз, двигаться на запад.

— Ехать в Заалтайское Гоби на одной машине в таком малочисленном составе невозможно, — решительно заявил наш монгольский начальник Сэр-Оджав.

— Напрасно сомневаетесь, — успокаивал Сэр-Оджава лингвист и тюрколог Шинэхуу, — ведь надо же когда-нибудь рискнуть. Ну да, мы действительно хотим забраться в глухие места. Ничего, не пропадем... Не забывайте, что там моя родина. В кузове два студента, в кабине, кроме Бориса Булатова — шофера экспедиционной автобазы Академии наук СССР, Шинэхуу и я.

Борис работает в Монголии не первый год, но по этому маршруту едет впервые. Он полон оптимизма:

— Я привык к бездорожью в Средней Азии, въедем на любую гору, зря вы тащите седла и уздечки... А что, собственно, вы хотите там найти?

— «Мы ищем то, что не теряли», — отвечаю словами песни, сложенной много лет назад в Туве известным археологом профессором Л. Р. Кызласовым. Но все-таки каждый из нас знает, что он хочет найти. Шинэхуу мечтает о древнетюркских надписях. Их выбивали на скалах процарапывали на сосудах и штукатурке еще в VII–IX вв. Знаменитые надписи древнетюркских каганов рассказывают о походах, о боевых сражениях, о нравах народов и деяниях полководцев. Меня же интересуют памятники древнего изобразительного искусства: оленные камни, каменные изваяния тюркского времени (в народе их называют «каменными бабами»). Мы ищем всюду выбитые на скалах рисунки, которые рассказывают о буднях и праздниках, об охоте и войне, о вере древних и любви, о быте, одежде и жилье. И еще о многом, чего мы пока не в силах объяснить. Каждая находка приносит новые решения и порою в корне меняет прежние представления. Мы находимся в той трудной, но счастливой поре монгольской археологии, когда только устанавливаются критерии, ставятся проблемы и лишь на сотую часть возникающих вопросов можно найти ответ сегодня. Все же остальные ответы в поле, в горах, в земле. Разведка наша обещает новые петроглифы: где же еще искать наскальные рисунки, как не в горах? Посетим мы и те памятники, где бывали прежде. Но это еще далеко впереди, надо доехать.

...А среди всех этих надежд и планов есть у меня потаенная мечта — добраться до той горы, где, как мне говорили пастухи год назад, выбиты изображения воинов на конях, покрытых какой-то сетью. Сеть могла означать только одно — панцирные доспехи.

Защитное облачение боевых коней, судя по самым разнообразным данным, впервые было введено египтянами и ассирийцами. Были известны доспехи на боевых конях — катафракты — ив позднем Риме, встречались они также и в других армиях древности.

В науке до сих пор идут споры, где и когда возникли первые катафрактарии — всадники на панцирных конях. Ведь панцирное конное войско могло появиться только при соответствующих экономических и политических условиях развития общества. Нигде появление катафрактариев нельзя объяснить случайностью. Следовательно, сам факт их существования — один из важнейших документов для понимания исторических судеб древнего мира.

Но катафрактарии в Монгольском Алтае — в краю, еще до недавнего времени считавшемся «белым пятном» и резко отстающем в своем развитии от сопредельных областей?..

Возможно ли в столь глухих и отдаленных ущельях Алтая, окруженных со всех сторон снежными перевалами, обнаружить самый современный для своей эпохи строй вооруженных воинов? Правда, древнекитайский историк Сыма Цянь писал о существовании доспехов у северных кочевников — хуннов. Но многие современные историки не раз высказывали сомнения в истинности этого свидетельства.

Петроглифы мы увидели сразу же, в первый день, еще до перевала. На склонах гор застыли фигурки козлов и баранов, всадники, стреляющие в солнце, охотники. Рисунки эти были обычны, подобные сюжеты встречались нам не раз в Монголии. Интересные петроглифы оказались на черной базальтовой горе удивительно правильной пирамидальной формы. Местные жители называют ее Хутаг-Ула, что значит «святая» или «священная» гора; все большие камни на ней покрыты сценами охоты, всадниками, изображениями древних колесниц. Эти легкие повозки эпохи бронзы как бы летят ввысь — так стремительны парящие четверки и тройки лошадей. А рядом так называемые «небесные кони» с длинными лебедиными шеями, узкими изящными крупами и длинными хвостами. Они воскрешают мифы о легендарном богатырском коне, который в минуту опасности обретает крылья и, распластав гриву и хвост, взлетает в небо.

К вечеру посчастливилось и Шинэхуу. На самой вершине горы, на круглом камне, он увидел древнетюркскую надпись. Почти полторы тысячи лет назад подъехал к этой горе всадник, стреножил коня и поднялся на вершину. Он увидел, как мы сегодня, необъятную ширь горных цепей, почувствовал близость неба и выразил в надписи веру в небо и солнце, утвердив тем самым и свою силу. «Я, сын неба, оставил здесь свой знак» — примерно так начерно перевел каменные строки Шинэхуу.

Здесь мы и заночевали. У порога «неведомого мира».

Чудеса начались сразу же за перевалом. В первом же селении за хребтом. В Баянлегсомоне мы услышали интригующее название Бичгтын Ам — «Ущелье рисунков». Далее шла только конная тропа. Машина карабкалась по ущелью вслед за всадниками-проводниками. Шинэхуу кричал Борису в самое ухо: «Прошла лошадь — пройдет и машина! Доедем!..»

Впереди спешивается проводник Ульзийдорж. Борис ставит на тормоза машину, а мы тут же кладем под колеса камни. ГАЗ-66 застыл в позе вздыбленного коня. А Ульзийдорж уже машет рукой с вершины горы. И что-то кричит.

... Вся гора и две следующие покрыты рисунками — их тысячи. Мы увидели изображения оленей (а ведь это уже гобийская зона), диких козлов, баранов-архаров, сцены загонной охоты трехтысячелетней давности. Но самой главной темой, лейтмотивом всех рисунков на этих скалах был культ плодородия. Древние художники с удивительным постоянством передавали в рисунках свои мечты о продолжении рода, об увеличении стада. Это была мольба, которую сдержанные и немногословные люди принесли в горное ущелье и поведали ее только скалам.

Пройдет с тех пор не одно столетие, а их потомки еще долго будут приносить к подножию горы свои скромные дары, а затем высекут слова тибетской молитвы: «Благословен ты, сидящий на цветке лотоса». Мимоходом в эти отдаленные места попасть невозможно, значит, люди приезжали в ущелье специально, из поколения в поколение, так, как ходят верующие в храм.

Здесь можно работать месяцы, и то вряд ли удастся даже поверхностно исследовать это святилище. Но мы вынуждены ехать дальше, наша задача — лишь разведка. И снова нас трясет и швыряет, вытряхивает из головы все мысли, кроме одной — только бы выдержала машина.

А она тем временем вскарабкалась на очередной хребет, протиснулась меж скальных выходов. Внизу, в долине, течет тонкой струйкой река, вокруг ничего живого. Суровый каменистый пейзаж из оранжевых скал и фиолетово-синего неба. Мы стоим на краю плато, ветер норовит свалить нас вниз и пронизывает холодом. Трудно поверить, что два часа назад мы изнывали от зноя. Спускаемся, с трудом выбирая дорогу, затем, переваливаясь с камня на камень, едем вдоль русла. За поворотом ущелья посреди долины, на возвышении, видим одиноко стоящий высокий камень. Современники скифов в I тысячелетии до н. э. поставили эту стелу на могиле воина. Выбили на ней пояс с оружием, изобразили ожерелье, большие серьги в ушах и даже косичку на голове (такое вообще мы встретили впервые). Лица нет, его, видимо, не считали деталью существенной. Зато прекрасно выполнены кинжал с навершием в виде головы барса, нож, точило, лук со стрелой, колчан и копье с бунчуком на конце. Такие копья были ранее известны только по петроглифам древнетюркского времени. Найденное нами копье-знамя древнее на тысячу лет!

И снова мы едем без дороги, ориентируясь только по заходящему солнцу. По сути дела, наугад. Бивак разбили на широком высоком плато без каких-либо признаков жизни и растительности. Кругом песок, горы и тяжелые свинцовые тучи над головой. Ночью мы проснулись от ураганного ветра, который рвал брезент, раскачивал машину, сыпал на нее потоки песка. Ураган влетел в оранжевую палатку с изящными занавесочками на окнах, и она лопнула как мыльный пузырь. Казалось, и машина, гремевшая всеми металлическими застежками тента, вот-вот взлетит в воздух. На той пустынной земле под самым небом, безжалостным и гневным, не было никого, кроме нашего крохотного отрядика.

К утру ураган стих так же внезапно, как и начался. И снова дорога, и снова оленные камни, курганы, составление планов могильников, фотографирование и небольшие раскопки, а за перевалом, вдоль ущелья — сплошные наскальные рисунки. От Алтай-сомона открыт новый перевал. Рядом с дорогой в местности Улан-Йрэг стоит тюркская «каменная баба». Ее окружает оградка, заполненная жертвенными приношениями: монетами разных времен и народов — тугриками, мунгами, древними чохами с квадратными отверстиями, бумажными деньгами, свитками с ламаистскими молитвами. На шее статуи повязан выцветший платок.

— А все-таки пробились, — сказал Шинэхуу. — Здесь я родился и вырос и помню, как к этой каменной стеле приходили наши деды с приношениями.

17 лет прошло с тех пор, как молодой уйгур Шинэхуу покинул родные места, уехав учиться в Улан-Батор. А теперь он вернулся на родину известным специалистом — его доклад о вновь найденных древнетюркских памятниках на конгрессе ЮНЕСКО вызвал всеобщий интерес.

Трудно после такой разлуки за одни сутки рассказать о себе и узнать все новости, нелегко и покинуть родной очаг. Но мы торопимся, ибо по другую сторону хребта, за многими перевалами, нас все еще ждут, мы надеемся, легендарные рыцари.

В городе Кобдо наш отряд увеличился: директор городского музея Далхажав без колебаний примкнул к нам. Весть о наших поисках распространилась по степи мгновенно. Нас возили от скалы к скале — их были сотни, скал с петроглифами, = показывали пещеры с наскальными изображениями. Но всадников не было нигде.

Наконец, уставшие и угрюмые, мы заночевали в одном аиле. Гостеприимные хозяева быстро приготовили праздничные пельмени — бозы, уставили весь столик в юрте блюдами с вареным мясом и особо приготовленными потрохами. Но помочь в поисках древнемонгольских рыцарей не могли.

— Вот найти бы нашего учителя, — сказал кто-то. — Он все знает здесь. Только как найдешь его время-то неучебное...

Далхажав безмолвно исчез.

Думаю, он обошел и объехал все окрестные аилы и юрты в поисках учителя.

То была неспокойная ночь. Казалось, что зря мы тревожим добрых людей, которым завтра предстоит кочевка на зимние пастбища. И уже трудно было поверить в успех. Луна освещала снежную вершину, на склонах которой и терялась отгадка многовековой тайны. Шансов не было, как не было очевидцев и проводников.

На рассвете появился Далхажав:

— Собирайтесь! Учитель ждет нас.

Тайна оказалась совсем рядом. В нескольких часах езды.

...На широком ущелье на горе Хар хад — «Черная гора», высоко под самым небом мы увидели всадников: пять широкоплечих воинов с узкими талиями, в шлемах и с длинными пиками в руках. Воины и кони действительно были покрыты сетью — и сеть эта означала боевые панцири.

Пройдут годы, прежде чем эти всадники заживут новой жизнью на страницах истории Монголии, Центральной Азии и, быть может, истории Древнего Востока. А пока, стоя под отвесной скалой, мы с Шинэхуу и Далхажавом не можем оторвать глаз от освещенной солнцем картины.

— Интересно, насколько эти воины древнее армии Чингисхана? — размышляет вслух Шинэхуу.

— Трудно сразу сказать, но скорее всего более, чем на полтысячелетия.

Перед нами были типичные катафрактарии со всеми необходимыми реалиями: тяжелым оборонительным доспехом на воинах (длиною до самых щиколоток), с панцирем на лошадях и непременным оружием тяжеловооруженных всадников — длинными пиками. На верхних концах пик показаны бубенцы, подобные тем, что обнаружены исследователями на фресках Синьцзяна.

Шлемы украшены пером, как и шлемы древних корейских воинов IV в. (Кстати, конь и олени в верхней части рисунка тоже более всего похожи по стилю на изображения на корейских росписях в гробницах). Сами же всадники отдаленно напоминают парфянских катафрактариев на граффити, процарапанных в Дура-Эвропосе — городе, основанном на реке Евфрат во II в. до н. э.

О чем говорят эти сравнения? О том, что всадники появились на горе Хар хад скорее всего около VI в. н. э. О том, что в ту отдаленную пору в тактике степных кочевников Центральной Азии, так же как й на Иранском нагорье и в евразийских степях, появились серьезные изменения, связанные с введением тяжеловооруженной конницы, строем этой конницы, атакующей противника тесно сомкнутым строем, бой в одиночку невозможен и губителен для всадника в доспехах. Потому-то под катафрактариями следует понимать не только всадника, а весь боевой строй тяжеловооруженной конницы.

О ранних катафрактариях в Центральной Азии практически до сих пор было известно очень немного: сохранились лишь отдельные упоминания о находках металлических пластин, отрывочные свидетельства письменных источников и более поздние фрески.

Рисунки, высеченные на горе Хар хад, убеждают в том, что в первые века нашей эры в районе Монгольского Алтая уже существовала тяжеловооруженная конница. Судя по изображению, доспехи были разнообразны. Иные застегивались с боков и имели наплечья, иные запахивались спереди, так же как у центральноазиатских воинов на более поздних фресках Дуньхуана. Конский панцирь был из двух частей и имел прорезь для хвоста.

Художники VI–VII вв. показали нам строй воинов, лишний раз подтвердив в художественной форме отрывочные сведения письменных источников. Они сообщают, что тюркская кавалерия становилась грозной силой: «Сила тюкю-тюрков заключается лишь в верховой езде и стрельбе из лука. Если они видят благоприятное положение, то продвигаются вперед, если замечают опасность, тотчас же отступают. Они бушуют как буря и молния и не знают устойчивого боевого порядка. Лук и стрелы являются их когтями и зубами, а кольчуги и шлемы — повседневным одеянием».

Преимущество тюркского конного строя, идущего под прикрытием защищенных латами катафрактариев, сделало армию тюрков серьезной силой. И с каждым походом росло богатство тюркских ханов. Вот как описан прием, оказанный тюркским ханом в честь византийских послов: «Они обедали... в том самом шатре. Он был сделан из шелковых тканей, искусно испещренных разными красками. Они пили вино, но не такое, какое у нас выжимается из винограда. Напиток, ими употребляемый, есть какой-то варварский. На другой день они (римляне) были переведены в другую кущу, сбитую и испещренную также шелковыми покровами. Здесь стояли и кумиры, различные видом. Дизавул (истеми-хан) сидел на ложе, которое было все из золота. На середине этого помещения были золотые сосуды и кропильницы и бочки тоже золотые... В следующий день они пришли в другую комнату, где были столбы деревянные, покрытые золотом, также и ложе вызолоченное, поддерживаемое четырьмя золотыми павлинами. Перед комнатой на большом пространстве в длину были расставлены телеги, на которых было множество серебра, блюда и корзины и многие изображения четвероногих, сделанные из серебра, ничем не уступающие тем, которые делают у нас. В этом состоит роскошь тюркского князя».

В тюркской архитектуре в погребальных комплексах центр внимания был перенесен из-под земли на поверхность. Шла ли речь о дворцах или погребениях, правители стремились воздвигнуть монументы, возвеличивающие память об их подвигах. Не удивительно, что древнетюркская эпоха в искусстве ассоциируется с каменными изваяниями, сотнями и тысячами расставленными на обширной земле их обитания. Они сохраняют повсюду свои специфические черты.