Есть в жизни каждого человека незабываемые страницы детства. Отчетливо помню, как ежедневно в девять часов утра, я, одиннадцатилетняя девочка-гимназистка, открывала тихонько дверь и подходила к простой узкой железной кровати. Под коричневым одеялом в белоснежной ночной рубахе лежал коренастый невысокий пожилой человек. Он нежно обнимал меня, гладил мои косички, потом доставал из кошелька гривенник и давал «на шоколадку». Помню его небольшие, красивые руки, седые, разделенные надо лбом две непослушные пряди волос, коротко подстриженную бороду и усы. И твердый взгляд карих глаз, вдруг теплевший, когда он видел нас — внуков.

Дед — Василий Иванович Суриков, провожал меня заботливым взглядом и каждый раз говорил: «Будешь бежать по лестнице, не оступись, душечка! И в трамвай на ходу не прыгай!» Махал мне рукой на прощание и добродушно смеялся. Уходя, в дверях я непременно задерживалась и оборачивалась, чтобы еще увидеть доброе лицо деда, окинуть взглядом его комнату.

Я помню, над головой его на стене висели репродукции с Сикстинской мадонны Рафаэля и портрета Иннокентия X Веласкеза. Портрет этот Василий Иванович особенно любил.

«Для меня все галереи Рима — этот Веласкеза портрет. От него невозможно оторваться. Я с ним перед отъездом из Рима прощался как с живым человеком. Простишься, да и опять воротишься, думаешь: а вдруг в последний раз в жизни его вижу!..»

Так писал Василий Иванович Суриков своему любимому учителю, профессору живописи Павлу Петровичу Чистякову из Рима в 1884 году.

Тогда, впервые путешествуя по Италии, пленился Василий Иванович мастерами Возрождения, у них он учился великолепному мастерству живописи.

Позднее, в 1910 году, Василий Иванович вместе с моим отцом — художником Петром Петровичем Кончаловским ездил во Францию и в Испанию. По рассказам моего отца, в Париже Василий Иванович часами простаивал в Лувре — национальном художественном музее — возле портретов Тициана и Веронезе.

Очень любя лица, Василий Иванович наслаждался, подолгу рассматривая, как написаны глаза, лоб, нос или ухо в том или ином портрете.

Он восторгался блестящим колористическим дарованием Веронезе, его свободной, широко и естественно развернутой композицией. «Посмотрите, — говорил он моему отцу, — как полоски скрываются в складках одежды, как все логично, обобщенно, а как легко написано!».

В Мадриде они ежедневно проводили по несколько часов в музее Прадо — испанском национальном музее живописи и скульптуры. В зал с картинами Тинторетто Василий Иванович входил с благоговением, внимательно рассматривая каждый портрет, восхищался живописным мастерством Тинторетто.

«Вы только посмотрите, — восклицал Василий Иванович, — как он писал жемчуг! Как маляр — кружок и точка, кружок и точка, а получалась — живопись...».

И этот страстный любитель, знаток и поклонник итальянской живописи был истинно русским человеком, сибиряком, который гордился своим казачьим происхождением и свой могучий красноярский край любил особой сыновней любовью.

Василий Иванович рос среди мощной, богатейшей природы, среди выносливого, сурового народа, среди участников бунтов и завоеваний— красноярцев, тех, что «сердцем яры». Именно там воспитался его крутой характер, железная воля и талант исторического видения.

Родился Суриков в Красноярске в 1848 году. Рос в казачьей станице Бузимово, что была в пятидесяти километрах от Красноярска.

«Страна была неведомая, — рассказывал он впоследствии писателю Волошину, — степь немеренная. Ведь в Красноярске никто до железной дороги не знал, что там — за горами... А там — пятьсот верст лесу, до самой китайской границы и медведей полно!..»

Вот в этой дикой природе, среди вольных людей с бунтарской душой рос Вася Суриков, казачок, страстно любивший тайгу, бескрайние степи, по которым он с шести лет умел скакать верхом на большеголовой, мохнатой сибирской лошадке.

«В исторической статье «Красноярский бунт» я нашел, что казаки Петр и Илья Суриковы участвовали в бунте против воеводы, а Петр даже раньше в таких же бунтах. От этого Петра и ведем мы свой род. Они были старожилы красноярские времен царя Алексея Михайловича, и как все казаки того времени, были донцы, зашедшие с Ермаком в Сибирь. Предки мои со стороны матери были казаки — Торгошины, а Торгошин Василий также был в бунте 1695 года. Бабушка моя со стороны отца тоже была казачка Черкасова. Как видите, я — природный казак и казачество мое более чем двухсотлетнее», — так писал Василий Иванович о своем происхождении.

Дед Василия Ивановича был полковым атаманом, отец — сотником в станице Бузимово. В подвалах старинного родового дома Суриковых хранились оружие и одежда — мундиры разных времен, шапки, шлемы, сабли, пики, ятаганы. И с детства знал и любил Суриков все традиции воинственной жизни своих предков-бунтарей.

Мать Сурикова, Прасковья Федоровна, была из казачьего рода Торгошиных, дом их находился в селе Торгошино на другой стороне Енисея. Жили Торгошины по старинному укладу «неделенной семьей». Братья держали извоз и ездили за пятьсот верст через тайгу на китайскую границу за чаем для сибирских городов. Двор с конюшнями был мощен бревнами. Дом— с галерейками, переходами, резными крылечками, со слюдяными оконцами. В его горницах жили дядья с женами и особой, сибирской красотой «как цветы цвели» их двенадцать дочек.

Маленький Суриков любил ездить к бабушке в Торгошино. Там высокими голосами двоюродные сестры пели старинные песни, там рассказывались сибирские легенды и там — от тетки своей Ольги Матвеевны — впервые услышал он историю о раскольнице боярыне Морозовой.

Рисовать он начал рано. «Еще помню, — рассказывал он Волошину, — совсем маленьким был, на стульях сафьяновых рисовал — пачкал. Комнаты были у нас большие, низкие. Мне, маленькому, фигуры казались громадными. Я потому всегда старался или горизонт низко поместить, или фону поменьше сделать, чтобы фигуры больше казались. Главное — я красоту любил. Во всем красоту, В лица еще с детства вглядывался — как глаза расставлены, как черты лица составляются. Мне шесть лет, помню, было, я Петра Великого с черной гравюры срисовал. А красил от себя: мундир — синькой, а отвороты красным — брусникой!».

В школу Васю отдали восьми лет — в Красноярское приходское училище. Проучившись два года, он перешел в уездное училище, и там уже серьезно начал заниматься рисованием. Первым учителем Сурикова был Николай Васильевич Гребнев, который очень привязался к мальчику и, угадав в нем недюжинное дарование, передал ему все свои незатейливые знания: учил рисовать с натуры, копировать рисунки Рафаэля, Тициана.

По окончании уездного училища Василию Ивановичу пришлось поступить в канцелярию губернского управления на должность писца, так как внезапно умер отец и надо было прокормить мать, младших сестру и брата. Поселились они в старом доме в Красноярске (теперь в этом доме музей имени В. И. Сурикова), и потекла однообразная жизнь канцелярского чиновника. Но рисовать Василий Иванович не бросил, втайне мечтая, что когда-нибудь он отдаст этому дорогому делу всю свою жизнь.

Однажды нарисовал он на полях деловой бумаги муху, Да так живо и верно, что начальник канцелярии Замятнин, пытавшийся смахнуть муху с листа, заинтересовался проделкой Сурикова, вызвал его к себе и, познакомившись, пригласил его давать уроки рисования своей дочери. Отсюда открылся для Сурикова путь к искусству. Позднее Замятнин выхлопотал для Сурикова разрешение учиться в Петербургской академии художеств. Но денег на эту поездку и на жизнь в столице Суриковы не имели.

Средства на поездку и на содержание в первые годы учения молодому Сурикову предложил один из крупных сибирских золотопромышленников, некто Кузнецов, человек большой культуры. И вот молодой красноярец отправился в Петербург по великому сибирскому тракту на перекладных. Был ему тогда 21 год.

В феврале 1869 года Суриков приехал в столицу и поселился на углу Невского и Владимирского проспектов в гостинице «Москва». В апреле он держал экзамены в Академию, но провалился по рисованию гипсовых античных фигур. Пришлось еще целое лето готовиться упорно и серьезно в школе рисования. Осенью он блестяще сдал экзамен и начал посещать Академию.

«Я ведь со страшной жадностью к знаниям приехал. В Академии классов не пропускал. А на улицах всегда группировку людей наблюдал. Приду домой и сейчас зарисую, как они группируются в натуре. Ведь этого никогда не выдумаешь...», — вспоминал Василий Иванович.

В Академии Сурикова в шутку прозвали «композитором» за то, что он больше всего занимался композицией. Он рассказывал: «Я все естественность и красоту композиции изучал. Дома сам себе задачи ставил и разрешал. Образцов никаких не признавал — все сам. А в живописи только колоритную сторону изучал. Павел Петрович Чистяков очень развивал меня. Я это еще и в Сибири любил, а здесь он мне указал путь истинного колорита».

Павел Петрович Чистяков был любимым профессором Сурикова. Чистяков создал новую школу, новую систему воспитания художников, он был прекрасным педагогом, его окружали любовь и внимание учеников. Чистяков требовал, чтобы студенты, учась у великих мастеров профессиональному мастерству, всегда обращались к природе и к натуре, искали свои собственные пути к достижению цели, к умению находить в каждом явлении жизни и природы характерное, типическое, обобщенное.

Это Чистяков учил молодых художников задавать себе задачи и решать их, а не срисовывать все, что было перед глазами. Он заставлял учеников думать и размышлять. «Рисовать это значит — соображать!» — говорил Чистяков...

Василий Иванович любил отводить душу с Павлом Петровичем, а Павел Петрович один из первых оценил Сурикова. Так, он писал художнику Поленову: «Есть здесь некто Суриков, довольно редкий экземпляр, пишет на первую золотую. В шапку даст со временем ближним. Я радуюсь за него».

Всю жизнь Суриков хранил с Павлом Петровичем самую тесную дружбу.

В 1374 году Суриков окончил Академию художеств и получил малую золотую медаль за дипломную работу «Милосердный самарянин» — картину на тему библейской легенды, герой которой — добрый житель Самарии — оказал помощь покинутому и ограбленному человеку.

Сырой, нездоровый климат Петербурга плохо отразился на здоровье Василия Ивановича. Он уехал в Сибирь, в минусинские степи, на кумыс. Окрепнув и подлечившись, вернулся в Петербург. Теперь Сурикову надо было сделать еще одну конкурсную работу — на звание художника первого класса и на большую золотую медаль, которая давала право поехать от Академии художеств в командировку в Италию.

Большая золотая медаль была присуждена Сурикову, но, как и трем другим лауреатам, медаль ему не дали, а в заграничной командировке отказали: в кассе Академии обнаружилась крупная растрата.

Василию Ивановичу тогда предложили расписать фресками стены только что законченного в Москве храма Христа Спасителя. Суриков принял эту работу и уехал из Петербурга.

С тех пор Василий Иванович основался в Москве. Он писал матери: «Я все время был очень занят, да и теперь тоже, заказами, которые мне поручили. Мне нужно расписать стены в московском новом храме Спасителя... Картины будут громадные — 7 аршин высоты и 5 аршин ширины. Их четыре надо написать. Сроку дали на это 1,5 года. Работу я порядком продвинул, к июню кончу контуры картин и летом буду писать прямо в храме на стене. К маю 1878 г. должен кончить все работы».

Москва семидесятых годов прошлого столетия, с ее старыми площадями, улочками, церквами, колокольнями, монастырями, сразу создала для Василия Ивановича ту атмосферу, в которой быстро и успешно стало развиваться его исто-! рическое видение. Оно было у него так сильно, что, казалось, шло не от воображения, не от фантазии, а от жизни и натуры, от живых людей. Он словно видел прошлое собственными глазами. Сурикова поразили храм Василия Блаженного, стены Кремля, и он так и говорил: «Стены я допрашивал, а не книги!». Стены и памятники — свидетели тех исторических событий, той народной трагедии, которую тогда задумал отразить в своем творчестве Василий Иванович. А задумана была большая картин на — «Утро стрелецкой казни».

Василий Иванович понимал, что главное в работе над историческими картинами — это уме-, ние найти в прошлых событиях самое важное, решающее, а в нем найти подлинного, главного героя.

В картине «Утро стрелецкой казни» Суриков отразил трагедию народа в переломную историческую эпоху преобразования России. Кто такие стрельцы? Много раньше события, изображенного в этой картине Суриковым, еще при Иване Грозном, в 1550 году было организовано первое регулярное войско из 3 тысяч человек «выборных стрельцов из пищалей», служивших за 4 рубля в год. С тех пор численность стрелецкого войска росла, оно становилось главной военной силой в государстве. Но стрельцы не были регулярным войском в полном смысле этого слова, их кормило не ратное дело, а ремесло и торговля, которыми они занимались одновременно с военной службой.

Неся тяжкую службу, подвергаясь постоянным притеснениям, стрелецкое войско всегда было той пороховой бочкой, к которой то и дело подносили фитиль боярские группировки, дерущиеся за власть. Так было и на этот раз — в 1698 году. С перегоняемыми из-под Азова в Великие Луки стрелецкими полками вступила в тайные переговоры царевна Софья, сводная сестра царя Петра. Стрельцы, измученные службой, возмущенные новыми налогами и поборами, раздраженные неуплатой жалованья, легко поддались на посулы царевны и пошли на Москву, чтоб возвести Софью на трон.

Царя Петра I не было в Москве. Уже год, как он под именем простого урядника Петра Михайлова уехал за границу в свите «великого посольства». «Великое посольство» — 3 посла и 250 человек сопровождающих — выполняло 16 важные дипломатические поручения в Европе, знакомилось с военным и корабельным делом, приглашало в Россию на службу капитанов, «которые службою дошли до чина, а не по иным причинам», и мастеров, «которые делают на кораблях всякое дело».

Петр в Европе был не праздным путешественником. Спешно знакомился он н спешно овладевал новыми мастерствами, посещал арсеналы, фабрики, лесопильни, верфи, сукновальни.

В Бранденбурге Петр Михайлов изучал артиллерийское дело и получил аттестат «благоискусного, мужественного и бесстрашного огнестрельного мастера», в Саардаме изучал кораблестроение и работал на верфи плотником. Неудовлетворенный тем, что голландцы строят корабли только по опыту, «без хитростных чертежей», он поехал учиться в Англию.

И вот, когда он был так занят, так поглощен работой, необходимой для России, для ее благоденствия и славы, пришло известие о новом мятеже стрельцов.

Снова поднялась против Петра I та часть боярства, которая была враждебна всем нововведениям, всем преобразованиям, которая цеплялась за отжившие, старые порядки.

Петр поспешил в Москву. К его приезду бунт уже был подавлен: Преображенский и Семеновский полки остановили стрельцов под Москвой и принудили их сдаться.

Преображенцы и семеновцы — воинские части, выросшие из петровских потешных рот. Военные потехи — игры молодого Петра — недолго были простою забавою. Очень скоро они стали серьезным делом. Сам царь прошел в этой игре все солдатские чины, начиная с барабанщика. Товарищи же его игр не играли, а служили и за свою потешную службу получали жалованье из потешной казны. Игра обратилась в организацию войска: официальным порядком производился набор потешных, в села_х Преображенском и Семеновском проходило это войско серьезное и суровое обучение.

Вот кто разгромил стрельцов еще до приезда Петра. Но Петр, вернувшись в Москву, повелел снова пересмотреть все дело стрелецких бунтовщиков и сам вел следствие. Он был беспощаден. Он был жесток. Он уничтожил стрелецкое войско — оно поддерживало враждебную ему часть боярства. Петр не остановился, по определению Ленина, «перед варварскими средствами борьбы против варварства».

Суриков изобразил в своей картине не самую казнь, не кровавую расправу, а приготовление к казни. И это ожидание смерти гораздо сильнее и трагичнее, чем само зрелище казненных. Художник дает потрясающие, жизненно правдивые образы стрельцов, которые, каждый по-своему, ждут конца. Одни — в полном отчаянии, отупевшие от сознания приближающейся смерти, другие, как стрелец в центре картины, принимают свой смертный час по русскому обычаю, истово прощаясь с народом, кланяясь на все четыре стороны, а рыжий стрелец слева смотрит на Петра с ярой ненавистью. И столько в этом мужественном и злом бородатом лице бунтарской силы, что, видно, сама смерть ему не страшна, он презирает ее. Вот повели первого стрельца... Стрельчихи воют в голос, дети плачут, народ гудит, звонит погребальный колокол... Кафтан стрельца разметан, лежит в грязи. На кафтане — погашенная свеча. Солдаты Преображенского полка тащат его под руки, сам он не дойдет к месту казни. И по склоненной голове преображенца, по всему его облику ясно чувствуется, что он жалеет этого стрельца, тяжкая служба которого знакома и ему...

Прекрасно изображен в дымке серого, осеннего утра молодой царь на коне. Лицо царя полно такого напряжения воли, что, кажется, вот-вот поведет его на сторону судорогой, которая мучила Петра в тяжелые минуты жизни. Врагов России видит Петр в стрельцах — и он непреклонен. Возле толпятся иностранцы, они глядят на приготовления к казни с соболезнованием чужаков...

Картина производит необычайное впечатление: кажется, что изображена на ней огромная толпа народа. А между тем Суриков написал немногим более 50 фигур (если считать даже едва заметные). Секрет этого впечатления — в сложнейшей композиции, кажущейся благодаря мастерству художника совершенно естественной. А краски! Сколько цветовых пятен — белые рубахи осужденных, горящие свечи, узоры платьев, платки, мундиры, купола Василия Блаженного — и все это так сгармонировано, что не нарушает скорбной торжественности драматического события.

Над этим полотном Василий Иванович работал три года. Он выискивал типы стрельцов и стрельчих, типы преображенских солдат и лица, характерные для толпы петровского времени, детально изучал покрой одежды, обувь, цветные узоры тканей. На рынках Москвы высматривал телеги, расписанные дуги, зарисовывал колеса, оглобли. Ко всем деталям относился Василий Иванович со вниманием, все наблюдал серьезно. Заметил, что сквозь грязь, залепившую колесо крестьянской телеги, блестит синеватым отблеском железный обод — ив этом увидел подлинную красоту и это не упустил.

Картина была закончена в 1881 году и выставлена на 9-й Передвижной выставке. Она сразу получила признание и была приобретена крупнейшим коллекционером Павлом Михайловичем Третьяковым для его галереи. А Василий Иванович был приглашен в члены «Товарищества передвижных художественных выставок» — объединение передовых художников того времени.

В следующем году Суриков начал вторую большую работу — «Меншиков в Березове». Здесь центральная фигура — могущественный вельможа, кончивший свою жизнь в ссылке в далеком и жутком остяцком селении Березове... Судьба Меншикова, сына конюха, ставшего светлейшим князем, давно занимала воображение Василия Ивановича.

Мальчишкой Меншиков торговал пирогами вразнос, да попал в набор потешных. Сметливый бомбардир потешного полка, бойкий царский денщик, он стал любимцем Петра I, другом «Алексашкой» на всю жизнь. Меншиков был одним из самых близких Петру людей, служил ему преданно, исполнял разное: собственноручно рубил головы стрельцам, участвовал во многих сражениях, был первым губернатором Петербурга. За верность, за смелость, за талант Меншикова Петр I сделал его князем, генерал-фельдмаршалом, называл «майн герц» — «мое сердце», но не раз бил кулаком и дубинкой за непомерную алчность и казнокрадство. «Меншиков в плутовстве скончает живот свой и, если не исправится, быть ему без головы», — говорил во гневе царь.

Чтоб укрепить свое положение после смерти своего покровителя, Меншиков, ставший опекуном малолетнего Петра II и некоронованным правителем государства Российского, обручил 12-летнего царя со своей старшей дочерью. Но здесь в борьбе за трон он потерпел поражение. Над Меншиковым учредили суд, он был лишен всех чинов, всего имущества и, униженный и разоренный, сослан со своей семьей в Сибирь, в Березов.

Композиция картины родилась в дождливое, холодное лето 1881 года, когда Василий Иванович с женой и двумя маленькими дочками проводил скучные дни на даче под Москвой, в Перерве.

Маленькая комнатка, тесно. Беспросветная сетка дождя за окном. Выйти некуда, только читай, да размышляй.

И вот тут художник представил себе погруженного в горестные размышления человека, когда-то деятельного и энергичного, а теперь осужденного на бездействие и позорную жизнь, лишенного неограниченной власуи и несметных богатств, страдающего за судьбу своих дел и своих детей. Рядом — сын в грустном оцепенении, у ног отца — старшая дочь, бывшая царская невеста, печальные глаза которой выражают весь ужас ее судьбы, за столом — младшая дочь, читающая евангелие... Положение безвыходно, привыкшая повелевать рука отца, сжатая в кулак, уже бессильна...

Суриков изобразил последние дни Меншикова, а выразил всю его жизнь, рассказал о целой эпохе.

Насыщенные краски картины, ее сдержанный колорит и цельная композиция прекрасно передают трагическую напряженность обстановки.

Долго искал Василий Иванович своего Меншикова. Бродя по улицам Москвы, вглядывался в лица. И вот — наконец-то! Нашел тот тип, какой был нужен. Сам Суриков так рассказывал об этом Волошину:

«По Пречистенскому бульвару идет. Вижу — Меншиков. Я — ва ним. Квартиру запомнить. Учителем был математики Первой гимназии. В отставке. В первый раз не пустил меня совсем. Во второй раз впустил, позволил рисовать. На антресолях у него писал. В халате. Перстень у него на руке был. Не бритый — совсем Меншиков!..»

Выставленную на 11-й передвижной выставке картину «Меншиков в Березове» так же, как и первую картину Сурикова, приобрел Третьяков.

«Боярыня Морозова» была задумана Василием Ивановичем раньше этих больших произведений, но приступил он к работе над ней только в 1884 году, так долго он вынашивал ее в своем сознании и зрительном ощущении.

Глубоко правильно характеризовал эту картину Павел Петрович Чистяков в письме к Павлу Михайловичу Третьякову: «А мне так очень нравится картина В. И. Сурикова «Боярыня Морозова». Очень она верно и сильно выражает собою нашу матушку-Русь, и прошлую, да и теперешнюю».

Сюжет картины «Боярыня Морозова» взят Суриковым из русской истории второй половины XVII века. Властолюбивый патриарх Никон, стремившийся к безраздельной церковной власти, насилиями и жестокостями осуществлял свою церковную реформу. Никон, сравнивая церковные книги с их греческими образцами, обнаружил искажения от переписки книг и велел отобрать и истребить старописьменные книги, ввел многие исправления в церковные обряды: установил формы церковных поклонов, установил крещение тремя перстами вместо двух и др.

Эти новшества отказались принять «ревнители благочестия» и из-за буквы церковного закона возник раскол. Именно из-за буквы. Ведь точно так же, как в 1656 году Никон проклинал за двуперстное сложение, так немногим более чем сто лет назад в 1549 году Стоглавый собор проклинал за трехперстное.