Следующие три недели прошли в странном режиме: работа, дом, Мира, Саша — четыре точки, между которыми я металась, как загнанная лошадь. Он больше не приставал с расспросами. Не трогал. Не целовал. Но смотрел.

Он смотрел всегда. В переговорной, в коридоре, в лифте — его взгляд был везде. Тяжёлый, изучающий, как рентген.

— Вы так смотрите на неё, как на десерт, который нельзя трогать, — бросила Марина ему на планёрке. Все засмеялись. Саша не улыбнулся.

— Лиза — ценный сотрудник, — сказал он сухо. — Я смотрю так на всех, от кого зависит прибыль компании.

— Тогда почему ты не смотришь так на меня? — спросил Андрей из отдела продаж, и все снова засмеялись.

Саша не ответил.

В тот же день он вызвал меня к себе. Кабинет, шторы опущены, на столе — два стакана и бутылка виски.

— Закрой дверь, — сказал он.

— Это неудобно.

— Лиза.

— Александр Сергеевич.

— Я сейчас сорвусь, — сказал он спокойным, слишком спокойным голосом. — Я сидел на этом стуле три года и убеждал себя, что ненавижу тебя. Что ты поступила как последняя сука. Что я никогда не прощу. А потом ты пришла. Своим запахом, своими глазами, своей ложью про «шапочное знакомство». И я понял, что не могу ненавидеть. Я хочу трахнуть тебя прямо на этом столе, Лиза. Хочу сорвать с тебя этот офисный костюм и вспомнить, как ты стонешь, когда я целую тебя ниже талии. Хочу, чтобы ты кричала моё имя, как раньше. А потом — я хочу, чтобы ты ответила на один вопрос. Один. И тогда я, возможно, смогу дышать.

Он встал. Подошёл ко мне. Взял за талию — крепко, почти больно — и прижал к себе.

— Скажи. — Его голос был хриплым, сорванным. — Скажи, что у тебя есть муж. Что ты любишь другого. Что я тебе отвратителен. Скажи что угодно, но дай мне причину остановиться. Потому что если ты не скажешь — я не остановлюсь.

Я дрожала. Всё моё тело дрожало, потому что я хотела его так же сильно. Потому что три года одиночества, три года холодных простыней, три года его запаха в моём геле для душа — всё это сводилось к одной минуте.

— У меня нет мужа, — прошептала я. — Нет никого. И ты мне не отвратителен. Но я не могу.

— Почему?

— Потому что если мы сейчас переспим — ты решишь, что всё простил. А я не могу принять твоё прощение, пока не скажу правду. А правда… — Голос сорвался. — Правда уничтожит тебя.

Он замер. Потом медленно, очень медленно отпустил меня. Отошёл к окну, повернувшись спиной.

— Уходи, — сказал он глухо. — Уходи, пока я не передумал.

Я ушла. Потому что если бы я осталась — я бы рассказала всё. И разрушила бы и его, и себя, и Миру.

В ту ночь я не спала. Сидела на кухне, пила ромашковый чай и смотрела на фотографию Миры — ту, где она в костюме зайчика на утреннике.

Ей пять лет. У неё аллергия на арахис. Она любит зелёный цвет и ненавидит манную кашу. Она не умеет завязывать шнурки, но умеет читать по слогам, потому что я учила её каждый вечер.

Она — моя жизнь. И я не имею права рисковать ею.

Но если я не скажу Саше правду, как он сможет стать её отцом? А если я скажу — как он сможет меня простить?

Я посмотрела на телефон. Часы показывали 2:47 ночи.

Написала ему одно сообщение:

Я: Приходи завтра в 19:00 на Лиственную, 17, кв. 48. Я расскажу тебе всё.

Он ответил через минуту:

Саша: Я буду.

Я выключила свет. Легла рядом с Мирой, обняла её тёплое, пахнущее детством тело и закрыла глаза.

Завтра всё изменится. Хорошо или плохо — неизвестно. Но выбора больше не будет.

«Твой выбор, детка», — сказал он.

Мой выбор — правда.

Даже если она убьёт ту любовь, которую я всё ещё ношу в себе.