Я готовлюсь к разговору с Еленой три дня — не в том смысле, что записываю речь или репетирую перед зеркалом, потому что это было бы глупо и непрофессионально, а в том смысле, что собираю себя по кусочкам, как собирают чемодан в долгую поездку: проверяю, всё ли на месте, нет ли лишнего, не забудется ли важное. Я не буду кричать, не буду плакать, не буду спрашивать «почему ты», не буду говорить «он мой муж», не буду делать ничего из того, что делают обманутые жёны в плохих сериалах, потому что я буду — начальником, и это моё оружие, это единственное оружие, которое у меня осталось, тогда как у неё — молодость, красота, способность слушать джаз и читать Шолохова, а у меня — власть, кресло, подпись, возможность дать ей повышение или уволить её одним движением ручки. Я знаю, что это нечестно, знаю, что это подло, знаю, что это использование служебного положения в личных целях, но я уже не про честность — я про войну, а на войне все средства хороши, как говорил Олег, когда мы только поженились: «Если враг пришёл в твой дом — не зови его на переговоры, стреляй». Я не собираюсь стрелять — пока, я собираюсь посмотреть ей в глаза.

В четверг в четыре дня я вызываю Елену к себе — она заходит через минуту, в руках блокнот и ручка, как всегда, на ней сегодня бежевый джемпер, волосы распущены, и она выглядит хорошо — свежо, молодо, так, как я уже давно не выгляжу, но я замечаю это и отгоняю мысль, потому что неважно, важно другое. «Садись», — говорю я, и она садится напротив, кладёт блокнот на колени, смотрит на меня внимательно, без вызова, без страха, как человек, который привык, что начальница вызывает его по делу. «Лена, я хочу поговорить о твоём будущем в компании», — говорю я, и она чуть приподнимает бровь: «Анна Сергеевна?» «Ты работаешь у нас два года, и за это время ты показала себя как человек, который умеет слушать, анализировать, делать выводы, — продолжаю я, — ты не совершаешь глупых ошибок, вовремя приносишь кофе, — я усмехаюсь, она усмехается в ответ, — ты перспективная». «Спасибо», — говорит она, и я киваю: «Я думаю о том, чтобы предложить тебе позицию руководителя проекта — не младшего, полноценного, с собственной командой, с бюджетом, с ответственностью». Её глаза расширяются — совсем чуть-чуть, но я вижу, это не игра, она правда не ожидала: «Анна Сергеевна, я… спасибо, это — неожиданно». «Я знаю, поэтому я и вызвала тебя — обсудить, — говорю я, — я не хочу давать тебе повышение импульсивно, я хочу понимать, готова ли ты — не профессионально, профессионально я вижу, я хочу понимать — лично». Она замирает — совсем ненадолго, на долю секунды, но я вижу, это момент, когда она понимает, что разговор не о работе: «Лично?» — переспрашивает она, и голос ровный, слишком ровный. «Да, — говорю я, — руководитель проекта — это не только цифры и сроки, это люди, это стресс, это ненормированный график, это звонки в десять вечера и выходные, которые ты проводишь с ноутбуком, я хочу знать — нет ли в твоей жизни чего-то, что может этому помешать». Я смотрю ей в глаза, и она смотрит мне в глаза — это дуэль, не словесная, взглядовая, кто первый отведёт, тот проиграл, и я не отвожу, я смотрю прямо в её зрачки — тёмно-карие, с зелёным ободком по краю, красивые глаза, и я понимаю, почему он на них смотрит, почему он ей пишет по ночам, но я не отвожу. Она держит мой взгляд секунды три, четыре, пять, потом усмехается — легко, небрежно, как усмехаются люди, которым задали неудобный, но не страшный вопрос: «Анна Сергеевна, личное — за скобками». Я киваю — медленно: «Хорошо, я рада это слышать». Я открываю папку на столе, там проект приказа о повышении, кладу его перед ней: «Посмотри — оклад плюс сорок процентов, премия квартальная, по результатам, бонус за ведение проекта — фиксированный, ежемесячно». Она смотрит на цифры, и её пальцы чуть подрагивают — я вижу, не от страха, от волнения, от радости, от всего сразу: «Анна Сергеевна, это… это очень щедро». «Ты заслужила», — говорю я, и она поднимает на меня глаза, и в этот момент я вижу всё — вижу, как она смотрит на меня с благодарностью, с лёгким восхищением, с тем самым чувством, которое испытывают люди, когда им неожиданно везёт, она не чувствует подвоха, не чувствует, что я знаю, она думает, что это удача, что это признание, что это начало, она не знает, что это надбавка из моего кармана, что эти сорок процентов — мои деньги, что этот бонус — моя зарплата, поделённая пополам, что я плачу ей за то, что она слушает её мужа, что я спонсирую её платья, её кофе, её распущенные волосы, я содержанка собственного мужа, только наоборот — я та, кто платит. Но я не говорю этого, я улыбаюсь: «Подпиши, пожалуйста, ознакомление — копия тебе, оригинал в отдел кадров». Она берёт ручку, подписывает — аккуратно, разборчиво: «Е. А. Соколова», и я смотрю на её подпись, на букву «Е» с длинным хвостиком вниз, на «А» с острым углом, красивая подпись, живая. «Поздравляю, Лена, вступаешь в должность с понедельника». «Спасибо, Анна Сергеевна, я не подведу». «Я знаю». Она встаёт, кивает, выходит, и дверь закрывается. Я сижу одна в кабинете, на столе копия приказа с её подписью, и я смотрю на неё, и вдруг внутри что-то ломается — не трещина, провал, как будто пол под ногами ушёл вниз, и я падаю в пустоту. Я замдиректора департамента, я женщина, которая только что повысила любовницу собственного мужа, я женщина, которая платит ей за то, что она отнимает у меня мужа, я абсурд, я анекдот, я та самая дура, над которой смеются в курилке. Я сжимаю кулаки — под столом, чтобы никто не видел, сжимаю так, что ногти впиваются в ладони. Нет, это не поражение, это тактика, я не отступила, я продвинулась, теперь я знаю, что она не уйдёт, она осталась, она на виду, она под контролем, я не потеряла её, я её купила. Это утешает — совсем чуть-чуть, совсем ненадолго, но утешает. Я разжимаю кулаки, на ладонях четыре красных полумесяца, я смотрю на них, встаю, иду в туалет, мою руки, смотрю в зеркало — та же женщина, только глаза другие, в глазах что-то новое, не настороженность, как после причала, не ужас, как после переписки, что-то более тёмное, более тяжёлое, что-то похожее на решимость. Я возвращаюсь в кабинет, работаю до восьми вечера.

Вечером я еду не домой — я еду в торговый центр на другой стороне города, туда, где меня никто не знает, паркуюсь в подземном гараже, поднимаюсь на второй этаж, иду в отдел дорогого белья. Я не хожу в такие места, моё бельё обычное, хлопковое, из масс-маркета, чёрное, серое, белое, удобное, невидимое, я не ношу кружев, не ною шёлка, не ною того, что носят женщины для мужчин, но сегодня — ношу. Продавщица молодая, лет двадцати пяти, с безупречной кожей и улыбкой, которая означает «я помогу вам стать той, кем вы хотите быть», и я не знаю, кем я хочу быть, я знаю, кем я хочу, чтобы Олег меня увидел. «Мне нужно что-то… особенное». «Для особого случая?» «Да». Она кивает, как будто понимает, она не знает, никто не знает, она приносит мне три комплекта — чёрный, кружевной, с высокой талией, бордовый, шёлковый, с тонкими бретельками, белый, почти прозрачный, с вышивкой. Я выбираю чёрный, примеряю в кабинке, смотрю в зеркало, и женщина в зеркале — не я, это другая женщина, женщина с грудью, которая не обвисла за сорок лет, женщина с талией, которая не расширилась от сидячей работы, женщина, которая sexy, женщина, для которой носят резинки для волос, но это не я, это костюм, маска, попытка. Я покупаю — тридцать тысяч за кусок ткани, я не смотрю на цену, кладу пакет в сумку, еду домой.

По дороге я думаю о том, как всё начиналось — не с Олегом, с другим, с тем, первым, но я думаю об Олеге, о том, каким он был, каким я его полюбила, каким он был до всего. Пятнадцать лет назад я работаю в госкорпорации второй год, мне двадцать шесть, я младший специалист, с амбициями, с красным дипломом, с верой в то, что мир это система, которую можно понять и победить, я красивая — не в том смысле, в котором красива Елена, а в том, в котором красивы женщины, которые знают, чего хотят, короткая стрижка — уже тогда, я отрезала косу, потому что она мешала работать, каблуки, костюмы, никаких сантиментов. Олега я вижу впервые на плацу — это корпоративное мероприятие, посвящённое Дню защитника Отечества, госкорпорация шефствует над воинской частью, мы поставляем им технику, они нам кадры, нас привозят на автобусе, человек тридцать, молодых специалистов, будущих руководителей, нас встречают на плацу, и я вижу его. Он стоит в строю — майор, тридцать один год, высокий, выше всех на голову, широкие плечи, прямая спина, лицо загорелое, с тонким шрамом над левой бровью, глаза серые, внимательные, не бегающие, он смотрит на нас, на толпу офисных работников в дорогих пальто, с вежливым, чуть усталым интересом, как смотрят на людей, которые пришли в его мир на экскурсию. Наш директор произносит речь, командир части отвечает, потом парадный марш, они идут — ровно, синхронно, сапоги бьют по асфальту — раз, два, раз, два, и я смотрю на него, он идёт во главе роты, он лучший, я вижу это не потому, что мне сказали, я вижу это по тому, как он держит голову, как он дышит, как он существует в этом строю, он часть его, он не отдельный человек, он функция строя, и в этой функции он идеален. После марша фуршет, нас знакомят с офицерами, я стою с бокалом шампанского — я не пью шампанское, но держу для приличия, ко мне подходит кто-то из молодых лейтенантов, начинает говорить, я слушаю вполуха, я смотрю через его плечо. Он стоит у стены, один, не разговаривает, пьёт что-то из стакана — не шампанское, что-то покрепче, и я вижу, как он смотрит на зал — спокойно, без интереса, без скуки, просто смотрит, как человек, который привык видеть всё и не удивляться ничему. Я подхожу к нему: «Майор Смирнов?» Он поворачивается, смотрит на меня: «Да». «Анна, младший специалист департамента логистики». «Приятно познакомиться». Его голос низкий, ровный, с лёгкой хрипотцой, голос человека, который много кричал на ветру и мало говорил тихо. «Вы только из горячей точки?» — спрашиваю я, и он смотрит на меня секунду, потом кивает: «Три месяца назад». «Как вы?» Он усмехается — коротко, уголком рта: «Нормально». «Это всё, что вы можете сказать?» «Это всё, что нужно говорить». Я смотрю на него, он смотрит на меня, и в этот момент я понимаю — я понимаю, что влюбилась, не в него, в то, что он представляет, в эту прямоту, в эту силу, в эту способность стоять у стены и не нуждаться ни в ком, в эту цельность, я раздробленная, я амбиции, карьера, планы, страхи, а он целый, он как скала, он как то, за что можно держаться, когда вокруг шторм. Мы разговариваем ещё час, он рассказывает мало, я много, он слушает, не перебивает, не улыбается вежливо, слушает по-настоящему, впервые в жизни кто-то слушает меня по-настоящему. Через три месяца мы женимся, через девять месяцев рождается Кирилл, через пятнадцать лет я стою в спальне в кружевном белье за тридцать тысяч рублей и смотрю на мужчину, который лежит на диване в трениках.

Олег дома, Кирилл у репетитора, квартира пустая, он лежит на диване в гостиной, в серых трениках, в белой футболке, смотрит в телефон, я вхожу, он поднимает глаза: «Привет». «Привет». «Ты рано». «Да». Он возвращается к телефону, я стою в дверях, смотрю на него, и я не знаю, как начать, не знаю, что сказать — «Олег, посмотри на меня», «Олег, я хочу тебя», «Олег, я та женщина, которая носит резинки для волос», это всё неправда, я не та женщина, я не умею, я не хочу, но я должна, я должна попробовать, я должна вернуть его. Я иду в спальню, закрываю дверь, снимаю одежду, надеваю бельё — чёрное кружево, высокая талия, тонкие бретельки, я смотрю в зеркало, и женщина в зеркале не я, но это я, это моё тело, мои сорок один год, мои растяжки после родов, моя кожа, которая уже не такая упругая, как в двадцать шесть, мои бёдра, которые стали шире, мой живот, который не такой плоский, я не Елена, я никогда не буду Еленой, но я его жена, я мать его ребёнка, я женщина, которая спала с ним двадцать лет. Я выхожу из спальни, Олег всё ещё на диване, он поднимает глаза и замирает, он смотрит на меня секунду, две, три, потом отводит взгляд: «Ты чего?» «Я хочу тебя». Он молчит, смотрит в телефон, потом кладёт его на стол, встаёт: «Хорошо». Это «хорошо» — не «я тоже хочу», не «ты красивая», не «иди ко мне», просто «хорошо», как отвечают, когда просят передать соль. Мы идём в спальню, он садится на край кровати, я стою перед ним, он поднимает руки, расстёгивает бретельки, кружево падает на пол, он смотрит на моё тело — спокойно, без желания, без отвращения, просто смотрит, как смотрят на вещь, которую нужно использовать. Мы ложимся, он целует меня — сухо, коротко, его губы холодные, его руки механические, он делает всё правильно, как человек, который знает, что нужно делать, но не чувствует ничего, это функция, супружеский долг, галочка в списке дел. Я закрываю глаза, я пытаюсь представить, что он тот майор с плаца, что ему тридцать один, что он только что из горячей точки, что он смотрит на меня так, как смотрел тогда — с интересом, с желанием, с чем-то, что больше желания, но я не могу, я вижу его, теперешнего, с шрамом, который побледнел, с глазами, которые смотрят сквозь меня, с руками, которые делают своё дело, но не чувствуют моего тела. Он входит в меня, и я не чувствую ничего — ни боли, ни удовольствия, ни близости, я как кукла, я как функция, я железобетонная конструкция. Он кончает быстро, как человек, который хочет, чтобы это закончилось, как человек, который думает о другом, скатывается с меня, ложится на спину, смотрит в потолок. Я лежу рядом, смотрю на его профиль, на шрам над бровью, на морщины, которых не было пятнадцать лет назад, на седину в висках, которой не было пять лет назад, он поворачивается ко мне спиной: «Ты в порядке?» «Да, устал». «Хорошо, спи». Он засыпает через минуту, я слышу, как меняется его дыхание. Я встаю, надеваю халат, иду в ванную, закрываю дверь, включаю воду — горячую, так горячую, что кожа краснеет, встаю под струю и плачу — тихо, без звука, только слёзы, горячие, солёные, смешивающиеся с водой, я плачу не о нём, не о ней, я плачу о себе, о той женщине, которая стояла на плацу пятнадцать лет назад и думала, что нашла скалу, о той женщине, которая верила, что любовь это навсегда, о той женщине, которая не знает, как жить дальше. Я плачу долго, пока вода не становится холодной, пока кожа не покрывается мурашками, пока внутри не остаётся ничего — только пустота, чистая, звенящая пустота. Я выключаю воду, вытираюсь, надеваю халат, возвращаюсь в спальню, Олег спит, на спине, рот чуть приоткрыт, он выглядит старым — не сорокашестилетним, старым, уставшим, выгоревшим. Я ложусь рядом, не прижимаюсь, не целую, просто ложусь, лежу с открытыми глазами, и я знаю, что он не мой, знаю, что он никогда не будет моим, знаю, что кружевное бельё за тридцать тысяч это не вернёт его, что душ под горячей водой не смоет то, что между нами случилось, что я опоздала — может, на год, может, на пять, может, на пятнадцать лет, с того самого плаца, когда я влюбилась не в него, а в его функцию, в его силу, в его цельность, я любила не Олега, я любила идею Олега, а настоящий Олег — настоящий, с его депрессией, с его Колтрейном, с его страхом — настоящий Олег был не со мной, он был один, даже когда был рядом. Я закрываю глаза, и завтра понедельник, завтра Елена вступает в должность, завтра я буду платить ей сорок процентов больше, завтра я буду смотреть, как она приносит мне кофе, завтра я буду улыбаться, но сегодня я плакала, сегодня я была слабой, сегодня я была женщиной — не начальником, не функцией, не железобетонной конструкцией, просто женщиной, которую предали, и это самое страшное, потому что я больше не могу быть слабой, я не имею права, я должна встать, должна идти, должна выиграть. Я засыпаю под утро, и мне снится плац — сапоги бьют по асфальту, раз, два, раз, два, молодой Олег идёт во главе роты, он поворачивает голову, смотрит на меня, улыбается. Я просыпаюсь от собственного крика, Олег спит рядом, не слышит, я сижу на кровати, дыхание сбивчивое, руки холодные, на часах пять тридцать, пора вставать, пора быть Анной Сергеевной, пора быть железобетонной. Я встаю, иду в ванную, умываюсь холодной водой, смотрю в зеркало — женщина в зеркале не плачет, женщина в зеркале спокойна, женщина в зеркале готова. Я одеваюсь, крашу губы — впервые за долгое время, красной помадой, тёмно-красной, цветом, который я не носила десять лет, выхожу из дома в шесть утра, на улице холодно, я иду к машине, каблуки стучат по асфальту — раз, два, раз, два, как сапоги на плацу, я сажусь в машину, завожу двигатель, еду на работу, я Анна Сергеевна, я замдиректора департамента, я королева, и я больше не плачу.