Мы вошли в богато украшенный зал, в котором играла тихая музыка — настолько тихая, что я сначала подумала, будто у меня заложило уши, но потом разглядела в углу маленький оркестр из полупрозрачных фей, которые дули в крошечные флейты и явно экономили свои магические силы на весь вечер, потому что каждая нота доставалась им с таким трудом, будто они выдували не мелодию, а последние крошки своего вдохновения, и я даже заметила, как одна из них украдкой зевнула прямо в свою флейту, отчего раздался такой писклявый звук, будто мышь наступила на собственную лапку. Украшения развесили слуги — с таким усердием, что позолоченные гирлянды свисали даже с карнизов, где обычно селилась только вековая пыль, и теперь эта пыль, видимо, обиженно перебиралась на шторы, потому что конкуренцию с блестками она явно не вытягивала, а люстры сияли так, что в них можно было разглядеть собственное будущее, если прищуриться, и я, кстати, прищурилась чисто из любопытства — и, кажется, увидела там себя, танцующую с очередным эльфом, который смотрит не в глаза, а опять в мою брошь.

Музыка была магической — она звучала не столько для ушей, сколько для ног, подталкивая их к движению и заставляя даже самого степенного орка притоптывать в такт, причем этот бедный орк сначала пытался сопротивляться, но через минуту уже отбивал ритм так усердно, что у него задребезжала цепь на животе, и мне стало искренне жаль его бокал, который явно не переживет такого трясучки. Замок был наполнен магией — она висела в воздухе, как запах свежей выпечки, переливалась в зеркалах, искрилась на кончиках пальцев гостей и, кажется, даже просочилась в мою прическу, сделав её еще более устойчивой к сквознякам, так что теперь я могла смело поворачивать голову без риска, что шпильки разлетятся по залу, как стая испуганных светлячков. И здесь и сейчас проявлялась небольшая ее часть — ровно столько, чтобы никто не упал, никто не чихнул неожиданно, и чтобы бокалы с вином сами собой не опрокидывались, хотя один особо нервный вампир все же ухитрился уронить свой фужер, но магия тут же подхватила его на лету и вернула в руку, причем так ловко, что он даже не заметил, а я заметила и мысленно поаплодировала невидимому распорядителю вечера.

Танцевать я умела, родители заставили выучить все местные танцы — включая те, где надо кланяться каждые три секунды и следить, чтобы шлейф не запутался в ногах партнера, иначе тот может обидеться и вызвать тебя на дуэль за оскорбление чести, причем дуэль будет не шуточная, а на шелковых шпагах, которые, говорят, оставляют такие тонкие порезы, что рана заживает только через сто лет, и это при том, что я даже не наступила ему на ногу, а лишь слегка задела носком его идеально начищенный сапог.

И поэтому я с удовольствием приняла предложение молодого симпатичного эльфа и закружилась с ним в рантальине — этой опасной смеси вальса и легкого танго, где надо одновременно парить, как перышко, и при этом жестко отбивать ритм каблуками, словно ты выбиваешь из паркета признание в любви, и, надо сказать, паркет под нами уже начал издавать подозрительные стоны, будто тоже хотел присоединиться к нашему разговору, но стеснялся.

— Вы великолепно выглядите, найра Анастасия, — сделал мне комплимент эльф, не отводя взгляда от моего декольте, причем смотрел он так сосредоточенно, будто изучал там карту звездного неба или, на худой конец, пытался пересчитать все блестки, которые я собственноручно пришила к вырезу, и я даже на секунду задумалась, не начинать ли брать с таких пристальных зрителей плату за лекцию по астрономии, потому что если он сейчас же не переведет взгляд на мои глаза, я рискую получить от него предложение руки и сердца, основанное исключительно на количестве бисеринок на моей груди.

— Благодарю, найр, — я затрепетала ресничками, показывая, что смущена, при этом я изо всех сил сдерживала желание закатить глаза, потому что за годы работы модельером я привыкла, что мужчины сначала пялятся в вырез, а уже потом, если повезет, замечают, что платье-то сшито с душой, и даже если им удается оторвать взгляд от ткани, они все равно смотрят на тебя так, будто ты не женщина, а ходячий манекен для демонстрации последней коллекции, и единственное, что их волнует, — не потеряется ли эта модель в следующем сезоне. — Это платье мое любимое. Его шили по моим эскизам, — впрочем, я могла бы сейчас прочитать ему целую лекцию о драпировке, свойствах шелка и сложности кроя, но, судя по его отсутствующему взгляду, он бы слушал меня примерно с тем же интересом, с каким слушают лекцию по гоблиноведению, когда за окном светит солнце и хочется танцевать, а не сидеть в пыльном зале и запоминать, сколько видов гоблинских зубов бывает в природе.

Эльф с умным видом покивал — так кивают, когда хотят показать, что уловили суть, хотя на самом деле думают о чем-то совершенно другом, например, о том, как бы пригласить меня на второй танец и случайно наступить мне на шлейф, а потом изобразить такое искреннее удивление, будто это не он, а коварный сквозняк подставил ему ногу, и при этом его уши слегка подрагивали, выдавая внутреннее волнение — я заметила это еще на первом круге, когда он чуть не пропустил такт, потому что засмотрелся на свое собственное отражение в моей броши. Но я была готова побиться об заклад — причем не на деньги, а на ту самую брошь в виде лилии, которая, кстати, стоила целое состояние и могла бы рассорить меня с матушкой на год, если бы я её проиграла, — что его не интересовало само платье. Ему нравилось то, что было под ним, а все мои дизайнерские ухищрения служили для него лишь красивой оберткой, которую он мысленно уже развернул, не дожидаясь десерта, и, судя по тому, как он облизнул губы, когда я повернулась к нему спиной, этот десерт он представлял себе очень даже отчетливо, возможно, даже с вишенкой на вершине.

Когда рантальина закончилась, я вежливо высвободилась из эльфийских рук и сделала шаг в сторону, надеясь перевести дух и поправить шпильку, но не тут-то было — передо мной уже возник вампир, да не какой-нибудь захудалый граф из глухой провинции, который питается кровью кроликов и носит потертый камзол с заплатками, а высокий, бледный, с пронзительным взглядом и такой томной улыбкой, будто он только что прочитал все мои мысли и нашел их весьма пикантными, особенно ту часть, где я думала, не слишком ли сильно накрасила ресницы на сегодняшний вечер. Он молча поклонился — так глубоко, что я испугалась, не треснет ли его аристократическая шея, которая, судя по бледности, давно не видела солнечного света и даже свечи, — и протянул мне руку ладонью вверх, словно приглашал не на танец, а на светскую беседу с последующим укусом, и я невольно покосилась на его клыки, которые, надо отдать должное, были ухоженными и блестели, будто их только что отполировали специально для такого случая. Пришлось принять, потому что отказывать вампиру в танце — это всё равно что плюнуть в фамильный склеп, обидится и будет присылать мне летучих мышей с гневными записками до конца месяца, а еще хуже — он мог бы начать распускать слухи, что у меня, мол, дурной вкус на партнеров, и тогда ни один уважающий себя оборотень не пригласит меня на следующий бал.

И мы закружились в «норнете» — местном танце, который напоминал медленный фокстрот, но с такой амплитудой движений, будто партнеры измеряют длину зала собственными телами, и при этом надо сохранять на лице выражение полной безмятежности, даже когда тебя разворачивают так резко, что твоя юбка описывает круг, способный сбить с ног сразу трех орков. Вампир двигался бесшумно, как сама смерть в выходном костюме, и его холодные пальцы лежали на моей талии так легко, что я то и дело косилась вниз, чтобы проверить, а касается ли он меня вообще, или просто парит рядом, изображая участие, и при этом его дыхание было таким тихим, будто он вообще не дышал, а просто экономил воздух для особенно романтичного момента.

Он не говорил ни слова, только улыбался краешком губ и смотрел мне в глаза с таким выражением, будто решал, какой кровью запить этот ужин, моей или соседской, и я даже начала подозревать, что он мысленно уже прикидывает, кто из гостей более сочный, а кто — слишком постный для его изысканного вкуса. Я, в свою очередь, улыбалась в ответ и лихорадочно прикидывала, не порвется ли платье, если он резко дернет меня в повороте — а он дергал, и повороты у него были такие резкие, что моя прическа жалобно скрипнула, а шпильки, кажется, начали писать коллективное прощальное письмо моей голове, и я уже мысленно прощалась с ними, как с лучшими подругами, которые решили уйти в закат, чтобы никогда не возвращаться. В конце танца он наклонился к моей руке — я уже приготовилась к холодному прикосновению губ, — но он просто выдохнул на запястье, отчего по коже пробежал мурашек, и прошептал:

— Вы восхитительны, найра. Я запомню этот миг навечно.

Я кивнула с королевским достоинством, мысленно добавив: «Запоминай, запоминай, только без фанатизма, у меня еще планы на орков», при этом я внутренне усмехнулась, потому что его «навечно» у вампиров — это не просто фигура речи, это буквально на пару тысяч лет, а я за это время успею выйти замуж раз пять, развестись трижды и открыть сеть бутиков по всему Растусу, так что его воспоминаниям придется конкурировать с моей деловой репутацией.

И стоило вампиру отступить в тень — он, разумеется, сразу же растворился в полумраке, чтобы произвести эффект, и сделал это так драматично, что даже полог заколыхался, будто вздыхая от восхищения, а пара свечей на ближайшем канделябре моргнула в такт его уходу, словно провожая его аплодисментами, — как передо мной вырос оборотень. Даже не вырос, а буквально материализовался из толпы, раздвинув локтями пару эльфов, которые после этого обиженно зашептались о том, что «эти собаки вечно не умеют себя вести в обществе», и случайно задев хвостом вазу с лилиями, которая от такого обращения жалобно звякнула и, кажется, навсегда потеряла одну из своих тычинок, навечно оставив этот инцидент в своей цветочной памяти.

Он был огромен, плечист, пахло от него сосной и мокрой шерстью, причем запах был такой густой и настойчивый, будто он не просто прогулялся по лесу перед балом, а лично обнял каждое дерево на пути к замку и заодно искупался в ближайшем ручье, чтобы подойти ко мне во всей своей природной красе, а улыбался он так широко, что я разглядела все его клыки — включая те, которые, по идее, должны были прятаться только в боевом обличье, и которые, судя по блеску, были начищены до такого состояния, что в них можно было смотреться, как в маленькие кривые зеркала, отражающие моё слегка испуганное лицо.

— А ну-ка, красавица, покажем этим тощим ушастым, как надо танцевать! — рявкнул он вместо приглашения, причем рявкнул так громко, что у ближайшего эльфа задребезжал монокль, а у орка в углу дрогнула рука с бокалом, и я на секунду испугалась, что сейчас начнется межрасовая война из-за танцевального этикета, но оборотень даже не заметил произведенного фурора, и, не дожидаясь моего согласия, подхватил меня под локоть и выволок на середину зала, при этом его ладонь была такой горячей, что я мысленно поблагодарила местных богов за то, что выбрала для платья шелк, а не какой-нибудь легковоспламеняющийся шифон.

Мы отплясывали «варкский ход» — танец, который больше походил на дружескую потасовку под музыку: там надо было топать ногами так, чтобы люстра дрожала и чтобы все феи в оркестре в панике переглядывались, кружиться с размахом, будто ты пытаешься сбить противника с ног, и периодически подбрасывать партнершу в воздух, словно она мешок с картошкой, а не хрупкая модельерша, только что пережившая ухаживания вампира и эльфа. Оборотень подбрасывал меня с такой радостью, что я каждый раз успевала увидеть потолок, люстру и выражение ужаса на лице сидевшей на люстре Лиски, которая, наверное, уже мысленно заказывала мне новый гроб, а заодно прикидывала, как будет объяснять моей матушке, что её дочь разбилась в лепешку не из-за коварного врага, а из-за слишком ретивого партнера по танцам. Но я держалась, даже когда он случайно наступил мне на подол, и я услышала, как бедный шёлк издал отчаянный треск, а мой внутренний модельер забился в истерике, причитая: «Прощай, любимый стежок!», и я уже мысленно начинала составлять план экстренного ремонта прямо в дамской комнате, прихватив с собой иголку с ниткой, которые я предусмотрительно зашила в потайной карман — спасибо моей земной привычке всегда быть готовой к любым неожиданностям. В финале оборотень, довольный, как щенок, который принес палку, громыхнул:

— Отличная ты баба, найра! Давай еще! — и я, поправив съехавшую набок брошь, которая чудом уцелела в этом вихре, и мысленно пообещав себе, что завтра же пришью к ней дополнительную застежку, вежливо, но твердо отказалась, сославшись на усталость и на то, что мои туфли уже подали заявление о выходе на пенсию, и, судя по тому, как жалобно скрипнули их каблуки при очередном шаге, они были абсолютно серьезны в своем решении, и мне пришлось пообещать им завтра же роскошный отдых на бархатной подушке в обмен на еще один круг, который я, к счастью, уже не планировала.