По марту не скажешь, что он из весенних. Слякоть и грязь под ногами. Слякоть и грязь на душе! А я с чемоданом и клеткой стою, жду такси. Попугай с «редким» именем Кеша, наш общий питомец, шуршит в глубине, под завесой из ткани. С трудом умудрилась его отобрать.

— Юль, вообще-то это я покупал Иннокентия! — воспрепятствовал Ромик.

— Вообще-то, ты мне его подарил, — напомнила я.

Какаду изумительно редкого цвета. Я назвала его «брызги шампанского». А когда он болтает, на макушке вздымает большой гребешок.

— Но я тоже к нему привык! — нахохлился Савушкин. Отчего стал и сам походить на пернатого.

Знаю я, чем его покорил Иннокентий! Ромка долго учил его фразе. А после — гордился, когда попугай наконец-то пропел:

— Ррома хорроший! — и так всякий раз.

— Можешь брать его на выходные, — объявила, достав их кухонной стены небольшое парео.

И уже собиралась набросить на клетку, как вдруг:

— Ррома хорроший! — польстил ему Кеша.

— Ну, вот, — оживился Роман.

— Ничего, отвыкнет, — равнодушно ответила я, и укрыла болтливую птицу.

Но Савушкин быстро не сдался, поплёлся за мной в коридор.

— Юль, ты вообще поступаешь, как стерва.

— Чего это? — я распрямилась, ища в настенном шкафу, свой берет.

Столько вещей накопилось! Придётся не раз возвратиться сюда.

— А того! — Ромик встал в позу, давя своей мощью, — Это ты обманула меня! Я тебе сразу сказал всё, как есть. Мне перед тобой не в чем оправдываться.

— Так я и не жду оправданий, — ответила я и напялила шапку.

Пальто застегнула, и волосы вынула из-под воротника:

— Просто наши дороги расходятся.

— Вот так, значит, просто? — посетовал он.

«Нет, не просто! Ой, как не просто!», — подумала я, отвергая потребность обнять, прислониться, вдохнуть его запах. Ага! А дальше последует секс, «на прощание». И я не сдержусь, и останусь. Нет, всё! Решено.

— Мне 33, Ром, — повторила опять, — У меня не так много времени.

— Юль, это просто гормоны. Борись! — он коснулся меня.

Я отпрянула:

— Нет, я устала бороться. Ты не хочешь, не надо. А я…

— А ты, значит, хочешь? Детей? Вот эту всю хрень? Чтобы сиськи до пояса, плач по ночам. Может ты кандидата нашла? — он прищурился, глядя в большом коридорном зеркале в глаза моему отражению.

— Нет, — я отвергла гипотезу, — Но найду.

Савушкин выдвинул челюсть вперёд. Даже так, не утратив харизмы.

— Ну, удачного поиска! Если тупые инстинкты важнее любви, — произнёс он, вдобавок, — Значит, ты никогда не любила меня.

Я поправила узел на ярком шарфе:

— А ты? Ты любил? Если тупые принципы для тебя оказались дороже?

Он не ответил, любил, или нет. И молчание — вовсе не признак согласия. Не в этом конкретном случае…

Такси подъезжает. Я залажу в машину. И уже не могу сдержать слёз. В клетке рядом со мной Иннокентий опять восклицает:

— Ррома хорроший!

— Да заткнись ты уже, — пихаю его. И, плотнее закутав клетушку, вынимаю из сумки платок.

— Такой красивый, а плачешь? — вздыхает водитель. Добрый мужчина с заросшим лицом, на котором остались глаза. Даже лоб скрыт под кепкой.

Я шмыгаю носом:

— Простите.

— На, подсласти! — он вручает конфету на палочке, — Дали на сдачу, а у меня зуб болит.

— Спасибо, — улыбаюсь сквозь слёзы. Беру.

Называю ему мамин адрес. Представляю реакцию мамы. Но денег, чтоб снять жильё, нет. Всё потратила! На бельё и на праздничный стол. На субботу заказан. Перед женским днём всегда ажиотаж и цены значительно выше обычного. Вот только… Там все будут парами. Кроме меня.

Наверное, стоило всё отменить? А деньги? Их вряд ли вернут. Решаю сказать Дашке с Олькой всю правду. Пускай отмечают, а я буду ныть.

Перед дверью в родительский дом замираю и слушаю. Мама внутри не одна. Из-за двери квартиры доносится хохот тёть Любы. У них с мамой разница целых десять лет. Как и у нас с её дочерью, Кирой. Кроме двоюродных, у меня нет сестёр. Хотя мама всегда говорила, что хотела родить, но не стала.

Отец всё равно бы нас бросил. Мне было семь лет, когда его потянуло налево. С любовницей долго не прожил. Теперь вот кукует один.

Звонок прерывает беседу. Я жду. И с глупейшей улыбкой встречаю мамулин растерянный взгляд.

— Это что за явление царя народу? — произносит она, заприметив в ногах чемодан.

— Я на время, пожить. Вместе с Кешей, — отвечаю.

А мама, впустив, тянет шею, пытаясь увидеть кого-то ещё у меня за спиной.

— Попугай Кеша, мам! — я ставлю тяжёлую клетку на пол. Разуваюсь.

— Пожить? — хмурит мама морщинистый лоб. Он у неё вечно хмурый, оттого и морщины, — А как же сожитель твой этот, Роман? Разругались?

Не успеваю я объяснить, что к чему, как в коридор выплывает моя тётя Люба. Они с мамой очень похожи. Но не комплекцией! Тёть Люба, весёлая, кровь с молоком. Медовые пряди всегда фантазийно уложены. Мамин прилизанный хвост наравне с худобой отдаёт одиночеством.

— Ой, Юляшка, племяшка моя! Красотуля! — раскрывает объятия тётя.

Работая в булочной, сама как пикантная сдоба, она покорила немало мужчин. Но только хозяин киоска, куда поставляла товар их пекарня, сумел покорить и её.

Спустя полчаса оправданий, у мамы кончаются доводы.

— В тридцать три года жить с матерью, это, конечно позор, — изрекает она.

— Не волнуйся, мам! Я в следующем месяце съеду, — спешу успокоить.

— Куда это съедешь? Обратно к нему?

— Нет! — возражаю, — На съёмную.

Она оскорблено вздыхает:

— При живой матери скитаться по съёмным квартирам?

— Ну, ты же сказала — позор?

— Так позор, что одна до сих пор! — мама, пригладив невидимый глазу «петух» на макушке, глядит на сестру, — Нет, ну ты представляешь, в такой день выставил девку на улицу?

— Он не выставил, мам! Я сама ушла! — пытаюсь я вклиниться.

Но сёстры уже принялись обсуждать мою личную жизнь.

— Надь, а в кого ей быть разборчивой? — слышу, уже выходя, — Не в тебя же?

Вот уж, и правда! Разборчивой не в кого. У мамы и после отца не особенно клеилось. Зато у неё есть Любовь. Тётя Люба. А у меня — Иннокентий. Живой какаду.

Заношу клетку в спальню, снимаю завесу.

— Кеша хорроший! Красавчик! — гордится болтун.

— Хороший, хороший, — достаю из пакетика корм, — А вот Рома — дурак. Слышал? Повторяй за мной. Ррома дуррак!

Научу его фразе, пусть знает. Дурак! Раз профукал такую, как я.