В воскресенье устроила СПА. Ванну с пеной и скраб. Уход за собой улучшает настроение и самооценку. Пока мамы нет дома. Она ушла на базар, покупать дефицитный товар. А по дороге заскочит к тёть Любе. А это значит, как минимум два часа, свободных от её приставаний.

Я лежу, собирая ладонями мыльную пену. Люблю, чтобы много! Пою. Плеер включила, наушники. В коем-то веке одна!

Вспоминаю, как Джулия Робертс в «Красотке» точно также лежала и пела. Вот только в джакузи. И вместо матери её ожидал Ричард Гир.

— Ай кист э гёрл, Ай лайкт ииит!

Зе тейст хёр черри чапстиииик…

— представляю себя Кэти Перри.

Тут в дверь стучатся так громко, что я чуть не роняю наушники в воду. Ставлю на паузу. Мама снаружи кричит:

— Юля! Ты что, утонула?

Я смотрю на часы? Прошло столько времени? Кажется, я увлеклась…

— Нет! Я жива! — отвечаю погромче.

Но она продолжает стучать:

— Впусти меня внутрь!

Вся проблема в том, что санузел у нас сдвоенный. Дурная идея! Помню, когда с нами жил папа, было вечной проблемой пробраться сюда. Так как он любил заседать на толчке.

Открываю щеколду. Зачем я закрыла её? По привычке! Когда с Ромиком жили, он мог без стука войти. А я, извините, справляю большую нужду. А это ни капельки не сексуально!

— Мам, писай давай, и иди! Я ещё не помылась.

Но мама, со взмыленным видом, заходит. И шикает так, будто снаружи есть кто-то чужой.

— Тише ты! У нас гости, — ну, точно.

Я сажусь, укрыв мыльной пеной округлости. Думаю: «Папа пришёл? Неужели? А быстро он взял на заметку дочерний совет». Но это не папа…

— Твой Рома пришёл.

— Что? — потрясённо шепчу, — Савушкин здесь?

— Да, — укоризненно хмыкает мама, — Так что давай, одевайся. Как-то приводи себя в божеский вид. И выходи! Я пока напою его чаем.

— А…, - я ищу подходящее слово, — Как он попал сюда?

Мама вздыхает:

— На площадке стоял. Говорит: «Юлю жду!».

Я вспоминаю, звонил ли кто-нибудь в дверь? Даже если звонил, я не слышала!

— Могла бы его не впускать, — недовольство растёт.

Мама делает вид, что не слышит:

— Десять минут у тебя, чтобы выйти! — грозит она пальцем. Как будто накажет меня, если что.

Когда дверь закрывается, у меня возникает потребность задвинуть щеколду. И не выходить до тех пор, пока Ромик не свалит отсюда. И чего ему надо? Мириться пришёл?

Они с мамой виделись редко. Она в первую встречу его оценила:

— Нарцисс!

А когда я съезжала, то брякнула:

— Такие, как он, никогда не полюбят взаправду. Такие, как он, любят только себя!

— Ну, зачем ты так, мам? — с укоризной заметила я, — Ты ведь не знаешь его!

— Зато я знаю, что он не берёт тебя в жёны, а просто на время, пожить. Надоест, разбежитесь!

Я тогда пропустила её красноречия мимо ушей. Но сейчас понимаю — сбылось! То, что мама сказала. Почти слово в слово. Только кому из нас двоих надоело, я пока до конца не уверена. Наверное, мне?

Собрав волосы в мокрый пучок, выхожу. Надела махровый халат после ванны. И тапки с ушами. Плевать! Не собираюсь я наряжаться. Его никто в гости не звал!

Вижу на кухне, пьют чай. Он и мама. О чём-то мило беседуют.

— А вот и Юленька! — мама встаёт, уступая мне место, — Ну вы тут сидите, а я пойду в зал.

Но я не сажусь. Наблюдаю её торопливый уход. Руки в глубоких карманах халата сжимаю в кулак. Чтобы не выплеснуть злобу.

Савушкин пьёт, погружая нос в чашку.

— Ну. И зачем ты пришёл? — говорю.

Он бросает печеньку в рот. Громко жуёт:

— За тобой. Собирайся!

Я усмехаюсь:

— Ага, только шнурки завяжу.

— Юль, — поднимает глаза, — Ну, давай! Поиграла и хватит.

— А я не играю, Ром. Мне хорошо! Без тебя, — каждое слово даётся с трудом, но я продолжаю, — А ты чай допивай и езжай. У меня много дел.

— Да? И каких же? — язвительно фыркает Савушкин.

— Ну, — говорю, — Попугая кормить. Учить его новым словам.

— Юль! — он стукает чашкой о стол с такой силой, что чай выливается.

И после короткой, мучительной паузы, добавляет:

— Мне без тебя плохо.

Под веками копятся слёзы. Я сжимаю их сильно, чтобы не вытекла ни одна.

— Ром, это просто гормоны. Борись! — вспоминаю ту самую фразу, которую он говорил, провожая меня.

Смартфон в его куртке звонит. Ромик решает взять трубку. Слышу, как он недоволен. Объясняет кому-то, что будет вот-вот…

Вернувшись на кухню, становится рядом со мной. Тык впритык.

— Ты переспал с другой бабой. Ты изменил мне, — шепчу.

— А ты? — цедит Савушкин, — Ты не спала?

Взяв за щёки и сжав, заставляет смотреть на него. Я рада, что слёзы уже рассосались. И он не увидит.

— Спала, по глазам вижу, — бросает в лицо.

— Что с того? — отвечаю почти равнодушно.

Он дышит так шумно. А я… Я почти не дышу.

— Ну и сука же ты! — заключает.

И, бросив меня, убегает в прихожую. Спустя пару минут слышу мамино:

— Рома? Как, ты уходишь? Уже?

— Да, Надежда Васильевна. У меня много дел!

Дверь закрывается. Я, отвернувшись к стене, тихо плачу. Мама, войдя, видит эту картину. Но не спешит утешать! Сперва собирает тарелки, гремит.

— Ну, и на кой он тебе? — сквозь шум воды восклицает она.

Пожимаю плечами.

— Я думала, он руки твоей просить пришёл. А он…, - уронив что-то в мойку, она чертыхается.

Я приглушённо смеюсь. Ага, как же? Руки! Обпросился.

— Ну и не ной! Тоже мне! Было бы из-за кого.

Я молчу. Вытираю глаза рукавом.

— Очень кстати. В Москву в мае съездишь, развеешься, — произносит она.

Сиплым голосом я уточняю:

— В Москву?

— А…, - мама как будто растеряна, — Я разве тебе не сказала?

— Не сказала что именно? — я удивлённо смотрю на неё.

Вытерев руки о фартук, она отвечает:

— На курсы повышения квалификации тебя записала.

— Меня? А… зачем?

— Ну, чтобы ты подучилась, повысила уровень.

— У меня всё в порядке… с уровнем, — бурчу недовольно.

— Между прочим, Тамара Петровна сказала мне по секрету, что Кузнецова уходит, а тебя она хочет в кураторы взять.

— Меня?! — поражённая, я застываю с разинутым ртом.

— Ну, а что ты так удивляешься, Юля? — раздражается мама, — Ты же умная девочка! Не век куковать в рядовых специалистах. Нужно двигаться, нужно расти.

— Не хочу я расти, — отвечаю.

Распутав подсохшие волосы, позволяю спадать по плечам.

Мама подходит ко мне со спины. Начинает расчёсывать пальцами:

— Ну, посмотри на себя! Ты ж красавица просто. Вон и волосики длинные! Да и всё при тебе.

Я шмыгаю носом:

— Я жирная.

— Да кто тебе сказал такую ерунду? Этот Савушкин твой? Да мне бы такие вот формы, я бы быстро замену нашла твоему папе. А так! На мне, как на швабре, любая обновка!

Я усмехаюсь сквозь бурю нахлынувших слёз.

— Ооой, дурёха ты моя, дурёха! Великовозрастная! — мама в ответ обнимает, — Тридцать лет, а ума нет!

— Тридцать три, — уточняю.

Мы стоим у окна, наблюдаем, как желтопузые птички клюют из кормушки зерно. Апрель на исходе. И кое-где на ветках уже виднеются первые всполохи новой листвы.