Вместо пролога

Стоило боли отступить, как Виктор осознал, насколько ему невмоготу от сложившейся ситуации.

Но идти Виктору оказалось некуда.

Он понял это окончательно после судилища, лёжа на лавке у окна и слушая, как живёт чужая таверна, и никому нет дела до него. Только Макс и приносил ему еду, да Николай проверял, жив ли старый воин. И это были последние люди, от которых он был готов принимать заботу.

С рассвета в таверне гремели мисками, смеялись, что-то роняли, спорили про соус. С раннего утра стучали топоры, это Сидор с Павлом ставили новый домик, и стук был весёлый и ладный. Мимо окна каждые полчаса кто-нибудь пробегал: то мальчишка с ведром, то баба с корзиной, то Генка, который вечно куда-то нёсся.

Все были при деле.

А он просто лежал, глядя в потолок, и все силы уходили на то, чтобы не выть, подобно волку.

Он и рад бы не лежать, да только куда денешься: рёбра при вдохе отзывались такой болью, что темнело в глазах, левая рука не поднималась выше пояса, а после десяти шагов приходилось стоять и пережидать, пока перестанет шуметь в ушах. Поесть-то было целым событием, а дойти до нужника, оборачивалось серьёзным походом.

И ладно бы ныло только тело. Хуже было другое: он тут был лишним и прекрасно это понимал.

Никто ему этого не говорил, наоборот, все были добры до неловкости. Знахарка приходила менять повязки, Николай справлялся, не надо ли чего, Макс носил еду и ни разу не попрекнул. Именно от этой доброты и было тошно: его кормили и лечили, как кормят и лечат приблудную скотину, а он ничего не мог дать взамен и никому не был нужен.

Уйти домой?

Виктор представил себе Дубовый Яр.

Пепелище на месте его таверны, которую ещё предстояло восстанавливать. Крышу, подпёртую жердями. Мёртвый зал, где остались четыре стола, потому что остальные превратились в угли. И Марию.

Мария, наверное, всё так же не спит. Пока он ещё был дома, она вставала по три раза за ночь и ходила по дому, трогая вещи. Разговаривала сама с собой, перестала выходить со двора, потому что ей казалось, что все на неё смотрят.

И встретит она его не радостью. Она встретит его вопросом. Одним и тем же, единственным, который у неё остался: Не видел ли он Леонида?

А ему и ответить нечего.

Он думал уехать с купцами, но не повезло, они ехали в другую сторону. Георгий на восток, толстяк на север, Володимир вообще за перевал. В Дубовый Яр не ехал никто, потому что в Дубовый Яр теперь ездить незачем: там нет ни торга, ни ярмарки, ни постоя, там теперь и таверны-то нет.

Вот он и застрял. Не может уйти, не может остаться, не может работать, не может лежать спокойно.

Всю жизнь он был человеком, который что-то делает. Не всегда правильно, часто с кулаками, но делает.

Стоило немного полегчать и в тот же день Виктор собрался домой.

Собрался, громко сказано: собирать ему было нечего. Всё его имущество состояло из чужой рубахи, которую принесла Глафира взамен изорванной, палки, на которую он опирался при ходьбе, и болячек, которых хватило бы на троих. Но он всё равно поднялся с лавки, оделся и вышел во двор.

* * *

Сыч нашёлся у поленницы. Он колол дрова и делал это с таким основательным, хозяйским видом, что Виктор поморщился.

— Ну что, — сказал он, опершись на палку. — Поедем?

— Куда? — Сыч воткнул топор в чурбак.

— Домой, куда. В Яр. Я тут который день торчу, а у меня там не пойми что творится… — Припоминать, что Сыч и настоял на том, чтобы Виктор поехал на переговоры к Максу, старый тавернщик не стал. — В общем, ехать надо. Один я не доберусь, я ещё еле хожу.

Сыч потёр шею.

Виктор эту его манеру знал прекрасно. Так Сыч делал, когда собирался сказать что-то неприятное и подбирал слова помягче.

— Слушай, — сказал Сыч, — ты прости меня, но я, похоже, здесь остаюсь.

Виктор посмотрел на него.

— Ну а что мне там? — Сыч развёл руками и вдруг заторопился, будто боялся, что если остановится, то передумает. — Ты сам подумай, брат. У меня там что? Изба? Крыша прошлой осенью потекла, я её соломой заткнул, так и стоит. Хозяйства нет. Скотины нет. Огород лебедой зарос, потому как некому за ним смотреть. Нет хозяйки, которая скажет, что делать. Дом такой, что ни туда ни сюда. Почти ничего и нету. Не нажил.

— А здесь что? — сухо спросил Виктор.

— А здесь всё есть, — просто сказал Сыч.

Он оглядел двор, поленницу, крепкий глафирин забор.

— Здесь работа есть, за которую платят. Здесь мужики… — он осёкся. — Все сюда ведь перебрались, считай. И ведь Макс… — он снова осёкся. — за ним присмотреть надо…

— Ну да, — мрачно сказал Виктор, не глядя на друга. — То-то ты за неделю пояс на дырку отпустил.

— А Анатолий обещал стариков вроде меня к делу приставить, воинов молодых натаскивать. Здесь я точно пригожусь, и буду пользу приносить, а не лавку у тебя просиживать. — Сыч помолчал. — И баба у меня здесь появилась справная.

Виктор молчал.

— Глафира, она ведь… — Сыч почему-то покраснел под бородой. — Ты не смотри, что она горластая. Она хозяйственная, и дом у неё справный, и вообще… — он окончательно смутился. — Глядишь, и детей заделаем.

— Каких детей, Сыч, — устало сказал Виктор. — Тебе пятый десяток.

— Ну и что, — Сыч упрямо мотнул головой. — Я, конечно, уже не молод. Но любви, брат, все возрасты покорны. Это ещё бард пел, а бард человек учёный. Да и старый конь, борозды не испортит.

Виктор чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, глухое и очень злое. Будто всё в его жизни рушилось до основания.

Сначала таверна сгорела за одну ночь.

Потом сына увели охотники, и никто даже не знает, где его искать.

Мария осталась там, в Яру, и когда он уходил, жена смотрела мимо него, и в глазах у неё было пусто, как в вымерзшем колодце.

То, что его избили, дело житейское, раны заживут. Хоть дело смог сделать, да за девчонку заступился.

Но последний друг, что решил его оставить насовсем, будто стал последней каплей. Разное было: и ссоры, и дрались они с Сычом, но всё как-то плечом к плечу преодолевали. Он ведь всегда был рядом. И вот он рассказывает про Глафиру, что стала куда важнее и их дружбы и собственного дома.

— Ясно, — сказал Виктор.

— Вить…

— Я говорю: ясно, — он развернулся и пошёл к таверне, тяжело переставляя палку.

— Да не обижайся ты. Еще на свадьбе моей попляшем!

— Я не обижаюсь. Чего мне обижаться? Дело житейское.

— Ну вот и хорошо, что не обижаешься! Ты, слышь! Хорь скоро домой пойдёт! С ним и возвращайся!

Виктор не обернулся.

Он дошёл до угла, зашёл за него, и остановился, глядя в стену.

И кого тут винить, Сыча? Так Сыч прав, если разобраться: что ему делать в мёртвой деревне с прохудившейся крышей. Себя? А что он такого сделал.

И всё-таки внутри кипело и шипело. Жизнь больше не будет прежней. Раньше он был лидером и тем, на кого смотрят как на пример, а теперь он так, бродяга никому не нужный.

Мысли шли туго, как несмазанное колесо.

Хорошо же достижение, Виктор научился вставать с лавки. Да только толку с этого?

Ему бы занять себя чем-то, поработать? Только руки не держат. Топор он сейчас не поднимет, бревно не подкатит, лошадь не запряжёт.

А что он вообще умеет? Быть тавернщиком? Да только поглядел на таверну Николая, и опустил плечи. Даже недостроенная, она внушала трепет и уважение. А он что отстроил?

Но он ведь двадцать лет держал таверну.

Он знал, что бочку с пивом ставят не в подпол, а в северный угол, потому что в подполе оно ведёт, и знал, под каким наклоном её класть, чтоб не гнала муть. Знал, что дрова для очага надо заготавливать на два года вперёд, потому что свежие дымят, а гости дым чуют. Знал, сколько соломы уходит на тюфяк, чтоб человек не жаловался, и как часто её менять, чтоб не завелась дрянь. Знал, что выручку надо считать не вечером, когда голова гудит, а утром, и записывать двумя строчками: приход и расход, иначе к весне не поймёшь, куда всё делось. Знал, как усадить двух купцов, которые враждуют, чтобы они не сцепились и оба остались. Пускай и будут друг на друга коситься, но не передерутся, а ещё и еды побольше закажут. Знал, в какой день идёт народа больше, а когда лучше подготовиться получше.

Знал, куда прорубать окна, чтоб не выстудить зал. Может Николаю с Максом его советы и не нужны, но есть и те, кто от совета не откажется.

Виктор поёрзал на лавке.

«А ведь и помочь могу», — подумал он. — Старый конь, борозды не испортит.

Мысль была маленькая, ерундовая. И от неё в груди вдруг стало чуть просторнее.

«Я всё равно сижу, — подумал он. — Хоть как-то помогу. С меня не убудет».

* * *

Дарья выносила из таверны хлам.

Она сама не ожидала, что его столько накопилось. Казалось бы — жили, всё на виду, всё нужное. А как начала разбирать, так за голову взялась: рассохшиеся бочонки, которые Пётр берёг «на потом», три сломанных стула, которые он собирался починить восемь лет, слежавшиеся тряпки в углу кладовой, дырявые вёдра, чей-то сапог без пары.

Куча во дворе росла и уже доходила ей до пояса.

Дарья таскала, мела, скребла и оттирала. Спину ломило, руки были в занозах, но останавливаться она и не собиралась.

Виктор пришёл к полудню.

Постоял у калитки, посмотрел, как она волочит через порог рассохшийся сундук, и молча подошёл. Взялся за другой край.

— Куда потащил? — удивлённо распахнула глаза Дарья.

— Помочь пришёл. Куда тащить?

— Туда, — Дарья кивнула на кучу. — Тяжело тебе будет, ты же израненый весь.

— Мне лежать тяжелее, — буркнул Виктор.

Они вытащили сундук. Потом вынесли стол с треснувшей столешницей. Потом Виктор, отдуваясь, сел на порог и минут пять просто дышал, а Дарья сделала вид, что не заметила.

Так и пошло: она указывала, он таскал.

Разговаривали мало. Виктор вообще не любил разговаривать, а Дарья за двадцать лет привыкла молчать в присутствии мужчин.

— Слышала, ты домой собрался, — сказала она наконец, оттирая копоть с печного бока.

— Собрался. С Хорем поеду, когда он тронется.

— А там что?

Виктор пожал плечами.

— Дом стоит. Жена там.

Дарья ничего не сказала. Про Марию тут все знали, слухи из Дубового Яра уже успели добраться.

Они выволокли на двор ещё две охапки хлама. Потом Дарья остановилась, вытерла лоб и сказала:

— Все его хвалят, этого Макса. Он и правда так хорош?

— Кого? — Виктор напрягся. — Кто хорош?

— Макс, повар. Который у Николая нынче. — Она отжала тряпку. — Я вот подумываю с ним начать работать. Ну, не так чтобы… Пойти к нему на поклон. Спросить, что мне тут делать, как всё устроить. Он же в этом понимает.

Виктора передёрнуло.

— Ты чего? — он даже палку выронил. — К сопляку пойдёшь⁈ Ты в своём уме, женщина? Он же мальчишка! Даже подмышки мхом не обросли.

— И что?

— Да то, что он там даже не хозяин! Хозяин там Николай! Вот к Николаю иди, он мужик серьёзный, он таверну своими руками ставил!

Дарья повернулась и посмотрела на него с иронией.

— Николай эту таверну года два строил, — сказала она спокойно. — И как построил, так она и стояла. Пустая. Я мимо ходила: сидит человек за рабочим столом, а в зале лишь муха летает, и то одна.

Она отжала тряпку и продолжила, не повышая голоса:

— А как Макс появился, так сразу дела начались. За неделю и люди пошли, и деньги, и стройка, и купцы, и советник этот. Ко мне вчера баба из Заозёрья приходила спрашивать, правда ли, что тут кормят так, что за десять вёрст едут. Уже и до туда слухи дошли. Слышала, и у вас в Дубовом Яру так было, пока Макс не ушёл.

Виктор молчал.

— Так что не в том дело, кто хозяин, — закончила Дарья. — А в том, у кого голова работает.

И вот тут Виктору стало по-настоящему худо.

Потому что возразить было нечего. Он вмиг пожалел о том, что пришёл помогать этой вздорной дурёхе.

Ему было проще Дарью обозвать, чем признать, что у него самого было точно так же. Мальчишка стоял у его печи, и еда из его рук выходила такая, что мужики за столами добавку просили. К нему в таверну шли не выпить, а поесть. У него была ровно та же самая курица с золотыми яйцами, а он взял её и выгнал.

И вот теперь Виктор стоит в чужой таверне, опирается на палку, битый, без сына, без жены, без друга, а тот сопляк кормит уважаемых купцов, благородных господ и панибратски разговаривает с Тайной канцелярией.

— Ну и иди, — сказал Виктор хрипло. — Кланяйся. Мне-то что.

Он повернулся и заковылял к двери.

— А ты куда это? Ты ж помогать пришёл, — удивилась Дарья, не оборачиваясь. — Так помогай. Или от обиды расхотелось?

Виктор остановился.

Он постоял в дверях, глядя во двор, где солнце жарило кучу хлама и по ней уже деловито лазили две курицы.

Потом сплюнул, буркнул себе под нос что-то про баб, которые все одинаковые, и вернулся.

— Куда стол двигать? — спросил он.

— К окну, — сказала Дарья. — И вон те две лавки к нему. Я хочу, чтоб у меня свет был там, где едят.

Виктор взялся за стол.

Работали до вечера. Он двигал мебель, выносил хлам, снимал с петель разбухшую дверь кладовки, а Дарья мыла, скребла и командовала. Сначала неуверенно, поглядывая на него, а потом всё увереннее, потому что он не спорил, а всё больше пребывал в своих мыслях.

К закату зал было не узнать. Он стал просторнее только оттого, что из него вынесли всё лишнее.

Виктор сидел на пороге, вытянув ноги, и смотрел, как заходит солнце.

Спина ныла. Рёбра ныли. Руки были в занозах.

Но ему было лучше.

Дело было не в том, что он что-то полезное сделал, и не в благодарности. Дело было в том, что он весь день был занят, а не валялся у стены.

Это был первый день, когда он не думал про свои проблемы.

«А ведь мне лучше», — подумал Виктор и тут же разозлился. И на себя, и на Дарью с её правотой, и на весь белый свет, который устроен так по-дурацки: у тебя всё отняли, а тебе хорошо оттого, что ты двигал чужую мебель.

— Завтра-то придёшь? — спросила Дарья из глубины зала.

— Если не уеду, то приду, — буркнул он. — Дверь тебе перевешу. Она у тебя не в ту сторону открывается.