Святая архиматерь Эллина въехала в кабинет герцога на кресле-каталке. Возраст настолько иссушил тело первосвященницы, что оно полностью терялось среди складок парадной ризы. В кресле располагался ворох золоченой парчи — и крохотное морщинистое личико сверху. На губах цвела блаженная и пустая улыбка младенца. Кресло толкала монашка богатырского сложения, а рядом с нею шла худая женщина в черной мантии ульянинского ордена — мать Корделия.
Эрвин опустился на колено перед Эллиной:
— Здравия и долгих лет вашему святейшеству.
Традиция требовала поцеловать перстень архиматери. Не без труда Эрвин нащупал в складках парчи старушечью ручонку и коснулся перстня губами. Эллина вздрогнула:
— Ой, кто же?.. Мурчик, ты? Котичек!..
Она попыталась погладить Эрвина, он вовремя отстранился.
— Мать Корделия, желаю здравия. Рад видеть вас.
— Взаимно, милорд.
Ульянинка кивнула огромной монашке, и та без слов исчезла за дверью. Корделия заговорила:
— Милорд, весть о несчастье, постигшем вас, уже облетела столицу. Капитул святых матерей глубоко опечален. От имени всех нас ее святейшество Эллина желает выразить вам сочувствие.
Ее святейшество искала рукою исчезнувшего кота:
— Мурчик, где же ты?.. Молочка хочешь? Вкууусного, ням-ням-ням!
Она почмокала губами, отчего на них выступила капелька слюны. Корделия буквально из воздуха выхватила платок и утерла рот старухе. Один вдох — и платок исчез, Корделия продолжила, как ни в чем не бывало:
— Ее святейшество полна праведного гнева. Она проклинает еретиков и Кукловода, и призывает всех добрых людей Полариса помочь вам в борьбе с этими чудовищами. Соответствующий эдикт уже составлен и будет подписан ее святейшеством, как только…
— Ушел котик, — грустно выронила старушка Эллина и принялась тереть рука об руку. Глядя на свои ладони, объявила: — Дождь будет.
— Я благодарю ваше святейшество за участие, — сказал Эрвин.
— Уж я говорю: будет дождик! Плохо, когда свадьба… Все гости промокнут. Ну, ничего, вы молодые — потерпите.
В руке Корделии возник деревянный гребень. Сняв диадему с головы архиматери, она принялась чесать седые волосы.
— Ее святейшество поручила матерям капитула выяснить всю правду о Кукловоде и составить полный перечень его преступлений. Святым долгом Праматеринской Церкви является пресечь…
— А даже лучше, если дождик! Хорошо, когда на свадьбе что-нибудь этакое. Память-то останется!
Пальцы Корделии скользили в ее волосах. Длинные, опытные, очень чуткие пальцы. Старуха начала успокаиваться, голос притих, стал невнятным:
— Сыр-то когда подадут?.. Обещали мягкий сыр…
— Эти беспрецедентные злодеяния вынуждают нас к немедленным и твердым действиям. Ее святейшество ни за что не допустит…
— Софья, обними. Эмилия, пойми. Мириам… — пробормотала старушка и закрыла глаза.
Корделия почесала ее еще немного, затем убрала гребень.
— Простите, герцог. Ее святейшество очень устала.
Несмотря на всю свою печаль, Эрвин оценил ловкость Корделии. Архиматерь Эллина от имени Праматеринского капитула нанесла визит лорду-канцлеру — так войдет в историю это событие. Каждое слово, которое теперь скажет ульянинка Корделия, станет словом всей Праматеринской Церкви.
— Мать Корделия, я принимаю ваши соболезнования. Согласен с каждым словом о еретиках. Они — чудовища. Необходимо остановить их.
Она ответила не то кивком, не то поклоном. Подошла к удобному креслу для гостей:
— Вы позволите?
Монашкам запрещается сидеть в присутствии архиматери, пока та не разрешит. Столь явная дерзость — очевидный намек: с Эллиной можно не считаться.
Эрвин кивнул и предложил Корделии вина.
— Лучше воды, будьте добры.
Промочив горло, она попросила:
— Не сочтите за труд поделиться со мною тем, что вам известно о Кукловоде.
Очевидная и логичная просьба. Откуда ей знать, что каждое слово отзовется идовской болью в душе Эрвина. Ведь все, или почти все эти сведения оплачены жизнью сестры!
Он попытался избежать страданий — молча подал Корделии два письма. Одно — записанное кайром Ирвингом со слов Ионы. В нем Виттор Шейланд был назван Кукловодом. Второе — посланное единственным уцелевшим кайром из отряда Сеймура Стила. Оно кончалось ее самоубийством.
Прочтя оба листа, Корделия еще раз высказала сочувствие. Но не удовлетворилась полученными знаниями:
— Милорд, ваша леди-сестра ссылается на контексты, известные лишь вам двоим. Я многого не поняла. Будьте так добры, расскажите своими словами.
Он тяжело вздохнул.
— Что ж, если необходимо… Во времена Семнадцатого Дара в Уэймаре появился человек, способный говорить с Предметами. Мы не знаем, кто он и как получил свой талант. Вероятно, некий Предмет в Даре дал ему такую способность. Но можно утверждать следующее. Этот человек рассказал о своем умении графу Винсенту Шейланду и его детям. Граф Винсент потребовал, чтобы его научили говорить с Предметами. Человек отказал. Тогда граф бросил его в темницу и подверг пыткам. На удивление, человек оказался очень крепок. Никакие издевательства не заставили его выдать тайну. Граф отчаялся, бросил попытки и замуровал человека в подземной камере. С тех пор этот человек стал известен как узник Уэймара.
Мать Корделия кивнула, подтверждая: она тоже слышала про узника.
— Он томился под землей больше десяти лет, пока сын графа — Виттор — не попытался договориться с ним. Отец действовал пытками и угрозами, а сын предложил сделку: тайну в обмен на свободу. Узник потребовал больше: не только свободу, но и месть мучителю — старому графу. И Виттор принес отца в жертву. Он выпустил узника, спрятал в замке, а после позволил убить графа Винсента. Впрочем, бедный Винсент имел слабое сердце, а погода стояла жаркая, тяжелая для сердечных хворей. Узнику не пришлось наносить удар: само его появление напугало графа и толкнуло на Звезду. Так Виттор стал правителем земли Шейланд и завладел тайною Предметов. Бывший узник Уэймара сделался его правой рукой. Узник мог сменить ряд имен, в данный момент он зовется Паулем. Это он организовал похищение Предметов Династии. Он же командовал атаками на Эвергард и гробницу в Прощании.
— Виттор Шейланд похитил Предметы, чтобы собрать из них некий Абсолют?
— Верно. Насколько я понимаю, Абсолют дает своему обладателю бессмертие. Но нельзя утверждать с полной точностью.
— Какими доказательствами вины графа Шейланда вы располагаете?
— Во-первых, странные обстоятельства бегства узника из подземелья объяснимы лишь одним способом: один из Шейландов приказал тюремщикам выпустить его. Узник тут же расправился с тюремщиками, однако Шейланда не тронул — из чего следует, что между ними имелась сделка. Согласно этой сделке, Шейланд укрывал узника в своих покоях в замке — именно так беглец сумел исчезнуть, а не с помощью Темного Идо. Во-вторых, отравление моего отца, выданное за каменную хворь, и попытка убить меня в Запределье со всею очевидностью несут выгоду лишь двум людям: моей сестре и ее мужу. Если бы я погиб, в их руках оказалась бы вся армия Ориджина.
— Весомо, милорд. Что еще?
— Мартин Шейланд в темницах Уэймара вел серию безбожных опытов, чтобы получить эликсир бессмертия. Очевидно, он вдохновлялся примером старшего брата, также ищущего рецепт вечной жизни.
— Наслышана об этом. Доказывает лишь безумие Мартина, но не вину Виттора.
— Верно. Это не все. В ходе опытов, Мартин производил… экстракты из телесных жидкостей разных людей и поил ими подопытных. Кроме того, он применял старые пыточные приспособления, давно находящиеся в темнице. Опыты Мартина возымели неожиданные последствия. Во-первых, мой лорд-отец испытал облегчение, выпив экстракта. Во-вторых, ее величество… то бишь, леди Минерва Стагфорт обрела способность не говорить с Предметами, но оживлять их.
Корделия нахмурилась:
— Вы поили отца мерзким зельем Мартина Шейланда?!
— Не я, святая мать. Это сделала Иона в порыве дочерней любви и не преследовала никакой иной цели, кроме спасения отца. Мне думается, что Мартин Шейланд сумел добыть для своих опытов кровь уэймарского узника. Либо эта кровь попросту оставалась на пыточных инструментах. Именно она повысила жизнестойкость моего отца, а также дала Минерве малую власть над Предметами. Это — особая кровь, ключ к Перстам Вильгельма. Такая же течет в жилах бойцов бригады.
— Откуда вы знаете, что источником первокрови был узник Уэймара?
— Доподлинно не могу этого знать. Но как еще объяснить его безумную ценность для графов Шейланд? И откуда еще бригада могла взять первокровь, как не от Пауля?
— Обоснованная догадка, милорд, но все же — догадка. Прошу более прямых доказательств.
— Перед применением Ульяниной Пыли на новом человеке Кукловод испытывал ее. Уже нельзя установить, кто и каким образом дал Пыль лорду Менсону во дворце прошлым летом, принудив его к мужеложеству. Но совсем недавно в замке Уэймар произошел похожий инцидент: леди Нексия вышла к завтраку обнаженной, в состоянии туманного рассудка. Когда Иона расспросила ее о причинах, леди Нексия смогла сказать лишь то, что прошлым вечером читала книгу. Вне сомнений, страницы этой книги были обработаны Пылью. В данный момент леди Нексия направляется в Фаунтерру. Агенты протекции установят за ней слежку, ваши люди могут составить им компанию, чтобы убедиться: леди Нексия предпримет попытку убить меня, поскольку именно такой приказ был отдан ей с помощью Пыли.
— Ульянина Пыль, примененная в Уэймаре, еще не доказывает личной вины графа Виттора.
Эрвин открыл ящик стола и подал Корделии листок с карандашным наброском.
— Лошадь?.. — удивилась святая мать.
— Очень красивая — редкой игреневой масти, таких почти не встретишь севернее Дымной Дали. Граф Виттор привез ее откуда-то еще зимою, чем сильно взволновал Иону. Рисунок сделан в апреле рукой сестры: она пыталась понять, отчего лошадь не дает ей покоя. Затем последовали бурные события: мятеж Подснежников, суд над лордом Менсоном, — и лошадь вылетела из головы. Пока в предпоследнем письме сестра вновь не упомянула это животное: граф Виттор подарил лошадь леди Нексии. Когда Нексия прибудет в Фаунтерру, она охотно подтвердит мои слова и покажет вам игреневую красавицу.
— И что же, милорд?
— Ни Нексия, ни граф Виттор не знают прежнего имени этой кобылы. Как бы ни называла ее Нексия, лошадь точно отзовется на одно слово: Леоканта. Такое имя она получила от рождения.
— Откуда вы знаете?
— Леоканта — моя лошадь. Ее захватили люди Пауля в Запределье и отдали графу Шейланду: она не годилась для их отряда, поскольку слишком приметна. Граф же подарил ее Нексии, не зная, что лошадь — моя. Всем известно: я вернулся из эксплорады верхом на Дожде. Мало кто помнит, что была еще и заводная кобыла.
— Вы узнали лошадь… по портрету?
— Конечно, нет. Иона была не лучшим живописцем, а я — не такой уж знаток лошадей. Просто сопоставил факты и сделал вывод. Вы или ваши люди легко проверят его, едва Нексия приедет в столицу.
Святая мать выдержала паузу и кивнула, удовлетворившись доводами.
— А как вы оцениваете причастность к этим событиям приарха Галларда Альмера?
К этому вопросу Эрвин был более чем готов. Именно приарха он подозревал последний месяц и собрал все необходимые доказательства.
— Атака на Эвергард и убийство герцога Айдена принесла приарху слишком очевидную выгоду. Кукловод не сделал бы Галларду такой подарок, ничего не потребовав взамен. Мои люди и агенты протекции проследили путь Ульяниной Пыли: еще в семьдесят втором году она была взята из хранилища Вильгельминского собора в Алеридане и перемещена во дворец приарха. Оттуда ее отправили под усиленным эскортом во Флисс и погрузили в корабль. Вы можете увидеть протоколы опросов свидетелей — прошу, святая мать. С тех пор Ульянина Пыль не возвращалась под своды Вильгельминского собора, и приарх не проявлял ни малейшего беспокойства в связи с исчезновением. Очевидно, он знал, кому и зачем передана Пыль — она послужила авансом Кукловоду за сожжение Эвергарда.
— И снова, милорд: доказательство весомо, но недостаточно.
— Святая мать, я только начал. Видите ли, бригада Пауля вооружена полусотней Перстов Вильгельма. Это очень много — больше, чем имел сам Вильгельм Великий. Конечно, Кукловод получил в свои руки проклятый Восемнадцатый Дар, но даже тот вряд ли принес бы такое богатство. Что вызвало у меня вопрос: откуда взялось такое множество Перстов? Я изучил реестры Предметов — и, к своему удивлению, не обнаружил Перстов Вильгельма. Все реестры единодушно гласят: Персты были утоплены Праотцом и больше никогда не попадались на глаза.
— Верно. Так откуда же?..
— Тогда я задумался над тем, как выглядит Перст Вильгельма. До того, как стрелок наденет Перст на руку, Предмет имеет весьма неказистый вид: это просто округлый камень молочного цвета. Пока не увидишь Перст в действии, никак не поймешь, что это — грозное оружие. Он кажется просто куском божественного материала, каковые куски во множестве разбросаны в каждом ложе Дара.
— Малый Предмет!
— Правильно, святая мать. Большими Предметами нарекаются те, которые обладают хотя бы несколькими сверхъестественными свойствами. Но пока Перст молчит, заметно лишь одного его божественное свойство: особый материал. Люди, находившие Персты в ложе, по незнанию считали их малыми Предметами и не включали в основной реестр! Как сын лорда, могу заверить вас: великие лорды не в восторге от малых Предметов. Им подавай большие — в которых что-нибудь светится, крутится, летает, звучит. Обычным куском стекла — пускай и божественного — лордов не удивишь. Потому Персты чаще всего оказывались подарены мелким приходским церквям. Вот там они могли принести пользу: деревенский люд редко видит даже малые Предметы, потому радуется даже им. А мелкие сельские церкви обычно принадлежат…
— К Праотцовской ветви!
— Точно. С помощью протекции, а также нескольких лояльных ко мне священников я навел справки в церквях Альмеры и установил следующее. Действительно, в двух дюжинах храмов имелись малые Предметы, весьма напоминающие Персты. Как водится, их выносили на алтарь по праздникам. Но в последние два года ни один из Перстов не показывался на свет. Дьяконы нескольких церквей смогли даже вспомнить тот день, когда посыльные его преосвященства изъяли Предметы из храмов. Надо полагать, они давно уже отданы Галлардом в руки Кукловода.
Эрвин передал Корделии новый отчет.
— Чудовищная сделка, — сказала ульянинка с гневом, но без особого удивления. — Каково участие владыки Адриана?
— Как вы помните, святая мать, Адриан взял на себя сожжение Эвергарда. Тем самым он отвел подозрения от явного получателя выгоды — Галларда Альмера. Я был убежден, что Адриан и есть Кукловод, но теперь очевидно иное. Адриан лишь воспользовался зверством Кукловода: взял Эвергард на себя, тем самым запугал лордов и получил возможность распустить Палату. Но почему он не стал искать Кукловода? Почему не допросил того же Галларда Альмера, чей мотив для убийства Айдена столь очевиден? Почему Адриан сражался со мной и Степным Огнем, но смотрел сквозь пальцы на главную угрозу — еретиков с Перстами?
— Думаете, милорд, Адриан был с ними в сговоре?
— Только так можно объяснить все факты. Шейланд предложил Адриану примерно такой договор. Шейланд зрелищно убьет адрианова врага — Айдена Альмера, — и наведет страху на остальных лордов. Кроме того, позднее Шейланд выдаст Адриану секрет говорящих Предметов. Император же закроет глаза на бесчинства бригады и на то, что Шейланд присвоил Восемнадцатый Дар. Неизвестно, планировал ли Адриан сдержать свое слово, или хотел разделаться с Шейландом сразу после победы надо мной. Так или иначе, Кукловод предал его первым: выкрал все достояние Династии, а самого Адриана убил с помощью Ульяниной Пыли. К сожалению, убил не до конца.
— Итак, по-вашему мнению, Кукловод — это Виттор Шейланд, а его пособники — приарх Галлард и владыка Адриан?
— Да, святая мать. На данный момент вы знаете все, что знаю я. Можете сделать собственные выводы.
Корделия задумалась, отвернувшись к окну. Красивый профиль: тонкая гладкая шея, гордо вздернутый подбородок, высокий лоб. Нельзя не подумать о том, как она молода: лет сорок, вряд ли больше. Девчонка, по меркам капитула. Остальные высшие матери сплошь покрыты сединами. К тому же, ульянинка — аббатисса наименее влиятельного из орденов. Янмэйским монастырям покровительствуют янмэйцы, агатовским — агатовцы, софиевским — софийцы… Но Печальная Праматерь не оставила потомков. Река дворянских денег не льется в казну монастырей Ульяны. Служительницы смерти обходятся скромными подаяниями простых прихожан.
И вот молодая аббатисса из бедного ордена вошла в верховный капитул, стала голосом архиматери Эллины. Каким образом? Пожалуй, именно тем она и приглянулась Эллине, что отличалась от остальных. Шестнадцать высших матерей — хитрых, упрямых, лукавых старух — тянули каждая в свою сторону, пытались урвать побольше для себя и своего ордена. А семнадцатая — Корделия — не таила кинжала за спиной. Слишком молодая и слабая для интриг, она избрала единственный возможный путь: честную службу. Эллина, в те времена еще не лишенная разума, оценила ее и приблизила, дала право говорить своим голосом. Умело используя привилегию, Корделия взошла почти на самый верх, заняла в Церкви Праматерей то же место, какое лорд-канцлер Ориджин занимает при дворе.
Один вопрос: что сделают шестнадцать завистливых старух с одной успешной молодкой, когда ее покровительница умрет?..
Архиматерь Эллина сладко всхрапнула. Корделия нарушила молчание:
— Милорд, не стану скрывать: как весь капитул, так и я лично внимательно следили за вашей борьбой против еретиков. Мы разочарованы тем, что вы допустили атаку на гробницу. Вы знали Пауля еще из Запределья, и имели в своих руках все ресурсы Короны. Неужели не могли изловить его раньше?
Если бы Корделия вогнала стилет в живот Эрвина, то причинила бы меньше боли. Он скрипнул зубами и только смог процедить:
— Моя вина…
— Ваша вина — погоня за властью. Пускай властолюбие обычно для лордов, но в вашей ситуации следовало бы иначе расставить приоритеты. Борьба со злом и ересью должна стоять на первом месте для любого честного человека. Все другие цели — вторичны.
Эрвин выдавил в ответ:
— Я уже наказан за это. Самым жестоким способом.
— Да, милорд. Я рада, что вы осознаете свою вину.
Она дала ему достаточно времени, чтобы сполна ощутить, как входит в сердце раскаленный клинок, — а затем продолжила:
— Я признаю вашу правду, милорд. Час назад завершился срочный совет капитула. Те сведения, которые сейчас предоставили вы, полностью согласуются с нашими выводами. Граф Виттор Шейланд и приарх Галлард Альмера попрали все законы Праматерей. Я хочу помочь вам в войне против них.
Эрвин отметил, как сменилось подлежащее: капитул сделал выводы, и я хочу помочь.
— Каким образом, святая мать?
— Верно ли я понимаю, милорд, что войско графа Виттора слабо?
— После… последнего боя моей сестры, оно ничтожно. У Шейланда нет и одного батальона.
— А бригада Пауля понесла тяжелые потери в гробнице.
— Верно. Мои кайры дорого продали свои жизни.
— Если Абсолют сделает графа Виттора бессмертным, это принесет ему победу?
Эрвин ощутил, как губы сложились в злобный оскал:
— Такая мразь, как Виттор, ни за что не поделится своим бессмертием. Я смогу перебить всех его солдат. Когда он останется один, то проклянет свое бессмертие. Я буду убивать его каждый день и каждую ночь. И поверьте, святая мать, мне никогда не наскучит придумывать новые способы.
— Значит, главную опасность представляет не сам Кукловод, а его союзники. Точнее, приарх Галлард Альмера.
Из кармана на спинке кресла-каталки мать Корделия вынула бумагу. Подала Эрвину, и он увидел семнадцать печатей высших матерей, а также подпись Эллины. Пробежав бумагу взглядом, он поднял брови.
— Это сильный инструмент, святая мать.
— К вашим услугам, милорд.
— Властью капитула, вы вызываете Галларда в Фаунтерру для отчета и покаяния…
— Вместе с Ульяниной Пылью и Предметами, упомянутыми в вашем реестре. Если он не сможет их предъявить, мы свершим над ним священный суд.
— Судьба иронична, мать Корделия. Галлард сжигал политических противников, обвиняя в ереси. Теперь ему самому грозит костер… Жаль, что этого не будет. Он откажется приехать. Даже формальный повод имеется: приарх Праотцов не подвластен капитулу Праматерей.
— Тогда мы созовем Вселенский собор.
Эрвин затаил дыхание. Когда-то он мечтал стать священником, два года учился у епископа Первой Зимы. Он достаточно знал иерархию Церквей, чтобы понять, насколько это блестяще.
Ветви Церкви асимметричны. Праматеринская состоит из семнадцати орденов — по числу Праматерей. Столько же священниц в высшем совете. Все они сейчас находятся в Фаунтерре и единодушны в ненависти к приарху.
А вот Праотцовская Церковь — это безумный лабиринт епархий, орденов, аббатств, приходов. Сто двенадцать Праотцов сошли в подлунный мир — потому сто двенадцать частей составляют тело Праотцовской Церкви, сто двенадцать прелатов входят в ее совет. Среди них есть и могучие магистры орденов, и кардиналы графств, и городские епископы, и мелкие аббаты провинциальных монастырей. Они вовсе не единодушны, многие из них даже не знают друг друга в лицо. И что особенно важно, человек двадцать из них живут в Землях Короны.
Итак, половиной Святой Церкви управляют семнадцать высших матерей, второй половиной — сто двенадцать прелатов. При всеобщем голосовании Церквей голос матери будет равен семи голосам прелатов. Если на Вселенский собор съедутся все высшие матери и хотя бы дюжина прелатов — выйдет абсолютное большинство. Единогласное решение такого собора станет обязательным для исполнения всем духовенством Полариса! И чтобы собрать такой кворум, нужен от силы один день!
— Мать Корделия… это вы придумали?
Она скромно поклонилась.
— Но решение собора должно быть единогласным. Вы добьетесь этого?
— Я обсудила это с матерями капитула и теми прелатами, кто находится в Фаунтерре. Общими усилиями выработано несколько условий. Во-первых, Галлард должен отказаться приехать на покаяние.
Эрвин кивнул:
— Конечно, он откажется.
— Во-вторых, недостаточно просто принять решение. Приарх не подчинится ему и продолжит править церквями и монастырями Альмеры. А собор в Фаунтерре тем временем изберет нового приарха. В Церкви Праотцов сложится двоевластие, это никому не нужно. Решение о низложении Галларда должно сопровождаться военной экспедицией, которая возьмет его под арест.
— Я готов возглавить экспедицию.
Корделия удивленно подняла брови:
— Вы лично, милорд?..
— Да, святая мать.
— Разве вы не горите желанием атаковать Уэймар и отомстить за сестру?
Эрвин вздохнул.
— Иона мертва. Атака на Уэймар не оживит ее. Город не слишком укреплен, гарнизон мал и напуган, любой мой вассал сможет возглавить такой штурм. А вот приарх Альмера обладает сильной армией, здесь понадобится мое мастерство стратега и мои отборные роты иксов.
— Тем лучше, милорд. Рада, что вы лично поведете войско в Альмеру. И третье условие. Духовенство настаивает на честных методах борьбы. Ваш поход против Галларда и Кукловода получит благословение Вселенского собора. Священная война должна вестись подобающим образом. Не мне вас учить, милорд, но все же уточню. Минимальные потери среди мирных людей. Никакого террора, разбоя, мародерства. Никаких асассинов. Правитель Праотцовской Церкви, пусть даже бывший, не должен погибнуть от рук наемного убийцы. В особенности недопустимо убийство Перстом Вильгельма.
Эрвин помедлил, глядя на старушку в каталке. Даже во сне ее лицо хранило тень улыбки. Боги, как же легка жизнь, не обремененная разумом!
— Мать Корделия, после того урока, какой преподали мне боги, я меньше всего настроен на подлость. Чистая и святая война — целебный эликсир для моей души… Но, боюсь, вы никогда не воевали. Не бывает совсем чистой победы. Сравнительно чистая стоит очень дорого. Приняв ваши условия, я усложню задачу и стесню свои действия. Что получу взамен?
Голос ульянинки стал сух и шершав, как точильный камень:
— Милорд, я предлагаю вам роль светлого рыцаря, воина Праматерей. Феодальная усобица превратится в священную битву добра со злом. Выиграв такую, вы примкнете к лику святых, заслужите место на иконах и в легендах. Не говоря уже о том, что Палата наверняка изберет вас владыкой. И при этом вы считаете нужным торговаться?!
Эрвин грустно покачал головой:
— Боюсь, вы не поняли, мать Корделия. Я потерял самого дорогого человека на свете. Простите, но меня не волнуют иконы и легенды. Если б вы могли вернуть Иону, я бы поторговался. Но вы не можете, верно?
— Тогда чего вы хотите, милорд?
— Искренности, миледи, — он намеренно понизил титул и заметил, как сузились глаза Корделии. — Перед вами несчастный человек, жаждущий мести. Какой я к чертям воин света!.. Но и вы сделайте одолжение: не стройте из себя. Вы грезите саном архиматери. Получить его в ваши сорок лет — вот поистине легендарное деяние. Если священная война, благословленная вами, принесет победу — вы точно получите сан, вас просто не смогут не избрать. Но если священной войны не будет, а Эллина уйдет на Звезду — капитул раздавит вас. Вы слишком молоды, хороши и успешны. Святые старухи не простят этого.
— Вы мне отказываете? — тихо уточнила Корделия.
— Откажу в том случае, если не смогу вам доверять.
Эллина всхрапнула слишком громко и сама встрепенулась от этого, открыв один глаз. Корделия схватила кресло и принялась катать взад-вперед, убаюкивая старушку. Произнесла нараспев, будто колыбельную:
— Сто сорок тысяч эфесов золотых… Минерва меня загнала в угол, чтобы я дала ей в долг… Она больше не владычица — кто же денежки вернет?..
— Холодная тьма, — вырвалось у Эрвина. — Вам грозит не просто потеря сана. Когда ее святейшество умрет, вас обвинят в краже у Церкви и даче взятки Короне. Окажетесь на соседнем столбе с Галлардом!
— Возможно, окажусь… Если денег не верну… — пропела Корделия, покачивая кресло. Архиматерь вновь задышала ровно.
— Значит, вам нужна от меня чистая победа и сто сорок тысяч эфесов.
— А вам от меня, милорд?
Эрвин потер виски, размышляя. Усталость, бессильная тоска. Чего можно хотеть-то? Что можно изменить?
— Доверяете ли вы кому-либо в капитуле?
— Мать Октавия ордена Эмилии кое-в-чем зависит от меня. А мать Алиса — агатовка — мечтает видеть вас на троне.
— Оставьте им организацию Вселенского собора и собирайтесь в дорогу. Будьте моим гостем… на войне.
Корделия почти не колебалась.
— Почту за честь, милорд.
— Так легко?.. — вырвалось у него.
— Видимо, вы очень устали, милорд. Очевидно, что я пойду с вами. В отличие от вас, я хочу себе место на иконах.
Они скрепили договор словами лорда и леди, пожали друг другу руки. Корделия взялась за ручки каталки, чтобы увезти спящую Эллину. Как тут Эрвин произнес:
— Святая мать… помолитесь о душе Ионы.
Она помрачнела, красивое лицо стало жестким, будто высеченным из камня.
— Я не могу, милорд.
— Вы — главная служительница смерти в этом несчастном мире. Кто же может, если не вы?
— Вы видели тело сестры?
— Конечно, нет.
— А видели человека, который видел?
— Нет, но при чем…
— Заупокойную не служат заочно. Сестрица смерти плачет, когда отпевают живого человека.
— Иона мертва!
— Вероятно, так и есть. Но пока не знаете наверняка, вы обязаны надеяться. Праматери презирают тех, кто слишком рано теряет надежду.
— Вяленая рыбка! Просто объедение! — выкрикивал старик, шествуя вдоль перрона. Его голос звучал, как несмазанное колесо телеги: столь же скрипуче, столь же монотонно. — К пиву и элю лучшая закуска! Вяленая рыбка! Фунт за полтинку!
Старик хромал на одну ногу и опирался на рукоять тележки, которую толкал перед собой. Над тележкой высилась рама из прутьев, через раму вдоль и поперек, и крест-накрест тянулась леска, а с лески свисали гроздья тщедушных карасей. Вяленые рыбинки, связанные за хвосты, понуро качавшиеся на ветру, напоминали одновременно и спелую рябину, и покойников на виселице. Возле тележки вприпрыжку шагал мальчик, длинной метелкой отгоняя мух.
— Рыбка — вкуснотища! К пиву… — скрипучий голос старика потонул в металлическом лязге. Состав распахнул две дюжины дверей, сбросил две дюжины подножек.
— Пора, милорд, — произнес кайр Джемис.
Эрвин скользнул взглядом по платформе. Кроме старичка с мальчиком, тут были еще трое торговцев рыбой, бабка с мешком семечек, молодка с пирожками, да красномордый пивовар с парой бочек на телеге. Единственный извозчик дремал на козлах брички, единственный констебль грозил дубинкой собаке, чтоб не лаяла на состав. Начальник станции покачивался в кресле-качалке на балконе двухэтажной избы, заменяющей собою вокзал. В такт качанию голова начальника медленно кивала, будто выражая спокойное удовлетворение. «Поселок Фишер Хат, баронство Бонеган» — гласила вывеска на крыше избы.
— Пора, — согласился Эрвин. — Командуйте атаку… Или что-нибудь в этом роде.
Всю весну агатовские батальоны отрабатывали боевой десант из поезда. Грохот сапог заглушил все вокруг, от черных плащей потемнело в глазах. За минуту две роты высыпали на платформу, разбились на дюжины, построились для уличного боя. Третья рота заняла позицию по другую сторону состава, исключая возможность удара с тыла. Дюжина кайров влетела в здание станции, другая захватила инженерную будку, чтобы не дать механику отключить искру. Стрелковая рота заняла крыши вагонов, беря под прицел любого, кто не носил двуцветный плащ. На каждого местного жителя пришлось где-то по десятку северных луков.
Похоже, обитатели станции не поняли, что их атакуют. Кайры готовились убивать лишь тех, кто окажет сопротивление, а о сопротивлении никто и не думал. Бабка с семечками только сотворила спираль. Пивовар просиял:
— Славные воины, пейте лучшее пиво графства Эрроубэк! Офицерам даю скидку!
Старик с рыбой ругнулся, когда солдаты преградили ему путь. Остановился, переждал, пока все разбегутся по позициям, а затем вернулся к делу:
— Вяленая рыбка, закуска — объедение!
Только молодка с пирожками отчего-то кинулась наутек, да собака зашлась истошным лаем. Констебль огрел ее дубинкой:
— Ать!
Герцог Эрвин София вышел на перрон. Дело шло к вечеру, солнце клонилось к закату, но все еще изрядно пекло. Дышалось с трудом, воздух был сух и неприятен. Пахло красной альмерской пылью — и карасями, конечно же.
Капитан Гордон Сью, командир первой роты, отрапортовал:
— Станция захвачена, милорд. Сопротивления не встречено. Пленные построены.
Всех работников станции уже вывели на перрон и выстроили в ряд. Было их аж шестеро: начальник, искровый механик, обходчик, констебль, дворник и кассир. Кассир — надо же! В этой глуши у кого-то даже находятся деньги на билеты… С задержкою дыхания Эрвин обошел рыботорговцев и приблизился к пленным. Поглядел на них, чувствуя себя персонажем дурной комедии. Никто из пленных не понимал, что они взяты в плен. Начальник заговорил без тени страха, с сильным удивлением:
— Милорд, это, извиняюсь… Я не понял… Учения какие-то?
— Я — герцог Эрвин София Джессика, лорд-канцлер Империи. Ваша станция захвачена моею армией.
У начальника глаза полезли на лоб:
— Захвачена, милорд? Это что ж, получается, война?!
— Боюсь, да.
— С кем?
Эрвин не ответил. Капитан Гордон недобро ухмыльнулся, начальник станции побледнел.
— Милорд, извиняюсь… Мы же мирные люди, ничему такому не обучены! Если сильно надо воевать — позвольте, я сообщу графу. Он умеет, у него и войско…
Эрвин кивнул капитану. Тот весьма внятно объяснил пленным, что как раз графу ничего знать не нужно, да и вообще никому за пределами поселка. Потому и станция, и поселок оцеплены, а всякая попытка бегства — наказуема. Сотрудники станции будут взяты под стражу, а искровую машинерию возьмет под свой контроль северный инженер. Никто не выразил протеста. Все были слишком подавлены самим фактом: как — война?.. Как — с нами?!
Капитан Гордон Сью бегло опросил пленных. Пара дознавателей стояли наготове, но применять силу не пришлось: все отвечали сразу, без колебаний. В «Фишер Хат» нет никакой голубятни. Есть пара птиц в кабинете начальника, их-то вы уже забрали, господа кайры. Графских войск тут тоже нет. Есть один рыцарь — сир Уилли. Он вассал барона, а барон — вассал графа, так что сира Уилли можно считать… Где живет? Да вон же его дом, отсюда видно… Сколько до замка Эрроубэк? Пятнадцать миль, да вы и сами знаете, вот же у вас карта. А, нас проверяете? Нет, господа кайры, зачем нам врать-то! Говорим честно, как в церкви… Дорога к замку? Одна большая — через холмы и лес, а еще есть тропинка вдоль речки. Хотите тропинку — возьмите деда Бенедикта, что торгует рыбой, он речку хорошо знает… Милорд, не извольте гневаться, а когда нас отпустят-то?
Получаса не прошло, как поселок был окружен, дорога и тропинка перекрыты, сир Уилли арестован. Теперь — ждать второго поезда. Армия Эрвина состояла из восьми батальонов и, вместе с конями и обозом, требовала для своей переброски двух дюжин составов. Не было никакой возможности отправить столько поездов разом. Не хватало мощности искры, а кроме того, имелась опасность демаскировки. В Фаунтерре, вероятно, есть шпионы Эрроубэка и точно — шпионы Галларда. Потому Эрвин применил простые рейсовые поезда, идущие по расписанию. Они покидали столицу как обычно, не вызывая волнений, а в пяти милях за городом останавливались, чтобы выгрузить пассажиров и принять в вагоны кайров. Полевой лагерь, развернутый возле путей, рота за ротой отправлял солдат на запад, а сам заполнялся возмущенными пассажирами, громоздкими чемоданами, лающими собачками… Зато авангард Эрвина теперь всего в пятнадцати милях от замка Эрроубэк, и ни граф, ни приарх еще не знают о вторжении на их земли. Плохо одно: ближе к замку не подъехать. Дальнейшая дорога перекрыта в связи с ремонтом моста, после Фишер Хат состав сворачивает на запасный путь и уходит на юг, в сторону Найтрока. Последние пятнадцать миль надо проделать верхом, а в первом поезде был лишь один лошадиный вагон, потому теперь — ждать второго состава.
Эрвин расхаживал по платформе и ненавидел следующий поезд: ожидание давало время для мыслей. То были четвертые сутки после известия. Три ночи он проспал после того, как получил письмо. Ну, как проспал… Три дня прожил с тех пор, как узнал о смерти сестры. Ну, как прожил…
«Я знаю, каково это — дышать пеплом вместо воздуха. Я знаю, как холоден мир без тебя».
Так сказала когда-то Иона. Эрвин ощущал горе иначе: его мир не был холоден. Он был душен и сух, и состоял из битого стекла. Каждый вдох давался с трудом. Любое движение причиняло боль. Особенно — движение мысли. Куда ни сунься — будет остро, больно, в кровь. Жалкий полустанок, абсурдная сцена: блестящие кайры захватили бабку с семечками. Думаешь: сестра посмеялась бы от души. Капитан Гордон Сью отлично провел десант, за две минуты рота заняла станцию. Думаешь: он молодец, но куда ему до Деймона… Думаешь: сначала кузен, теперь Иона… Карта в руках, пятнадцать миль, дорога к замку — а смотришь не на карту, на собственные пальцы. Думаешь: тонкие, как у сестры. Думаешь: ты и лицом на нее похож, и душой, одна только разница — ты жив. Смотришь на рельсы, ждешь проклятущего поезда, что ж он так медленно?.. Потом думаешь: какая к чертям разница! Все равно не успеть.
Если замереть, не шевелиться, не думать… Впасть в оцепенение, заморозиться, не жить… Тогда какое-то время не будет больно. Ночью не больно — в те часы, когда спишь. А потом открываешь глаза, и какую-то еще секунду не чувствуешь боли, но удивляешься: отчего так душно? Совсем дышать нельзя… И тогда приходит. Вонзается в душу со всею силой.
Он напился бы орджа — но нельзя. Время, время дорого, как кровь. Каждую свободную минуту мозг должен работать над планами. Нельзя быть пьяным, недопустимо.
Он испробовал змей-траву — не помогло. Стало даже хуже. «Я выживу ради сестры» — собственные слова гремели в памяти. Выживу ради сестры! Чертов ты дурак, она умерла именно потому, что ты выжил! Не будь тебя — не было бы и войны с Кукловодом!
Он хотел помолиться за ее душу. Малое утешение, но и то ему запретили. Отходную можно читать лишь над мертвым телом. Не видя тела, не знаешь точно, умер ли человек. Не знаешь точно… Как не знать-то? Как не знать, если тебя словно жерновами перемалывает? Четвертый день, ни одной целой косточки в теле. Ходишь, говоришь, ешь, дышишь — все через такую боль, словно кинжалом вертишь в гниющей ране.
Время лечит, — думал Эрвин. Эта мысль должна была помочь. С Деймоном помогло, прошло время — стало легче. Время лечит, — пытаешься подумать. Но думаешь: время убивает. Полгода ты имел на то, чтобы найти и прикончить проклятого гада. А ты забавлялся во дворце, устраивал праздники, примерял корону. Имел море времени — и все слил в помойную яму. Ты должен заживо сгорать всякий раз, как говоришь слово «время»!
Да где же поезд, тьма бы его?!
— Милорд, как вы? — спросил кайр Джемис.
Конечно, он сам знал ответ. Верный Джемис имел в виду нечто вроде: если хотите что-нибудь сказать — скажите мне. И Эрвин тихо сказал:
— Какой во всем смысл?
— Вы знаете, милорд. Кукловод и его люди — последние из мерзавцев. Их нельзя не уничтожить.
— Но разве это вернет Иону?
— Нет. А разве это важно?
Эрвин вспыхнул:
— Тьма сожри, что вы хотите сказать?
— Она на Звезде, милорд. Когда-нибудь и вы там окажетесь. Посмотрите в глаза ей и Деймону, и всем остальным. Посмотрите с гордостью либо со стыдом. Вот что важно.
— Я не доживу до этого… — выронил Эрвин.
Джемис мрачно ухмыльнулся:
— До собственной смерти? Все доживают, милорд. Вопрос лишь в том, что успеете сделать до этого.
— Моих ошибок уже не исправить.
— Значит, постарайтесь не делать новых. Смотрите только вперед, милорд. Кто оглядывается, тот воет от тоски.
Эрвин опустил голову, думая: уже вою.
Джемис пожал плечами, будто говоря: о том и речь, милорд. Заметил знак дозорного и сообщил:
— Милорд, поезд прибывает.
Второй поезд был купеческим. Из десяти товарных вагонов выплеснулся огромный табун лошадей, уже оседланных, одетых в конскую броню. А в одиннадцатом вагоне прибыл отряд кайров — и несколько гостей.
Будь сестра жива, она улыбнулась бы. Ходила на Севере народная песенка про горе-отряд: «Пошла воевать дурная четверка: священник, монашка, разбойник и девка». В песне имелось множество куплетов: Эрвин знал семь, Иона девять, и тем не исчерпывалось. Четверо героев попадали во все глупые ситуации, какие только возможны в походе, но всякий раз выпутывались. То молитвой Праматерей задобрят, то проповедью врагов заморочат, то разбойник украдет нужное, то девка соблазнит кого-нибудь. Так или иначе они преодолевали препятствия и от куплета к куплету получали все более лестный эпитет: сперва стали странной четверкой, потом — чудной, потом — славной, святой и даже непобедимой. Под конец они одолели целое войско и подбирались к столице, как встретился им простой мужик, кузнец. Девка попыталась его соблазнить, но тут-то система дала сбой: кузнецу понравилась монашка. Потому он девку скрутил и отдал в монастырь на исправление, лукавого священника посадил в тюрьму за обман, разбойнику напялил мантию и загнал в церковь — грабитель-то честнее иных священников, а монашку взял себе женой… или вроде того. Тем и кончалась песенка, а ирония — вот в чем: Эрвин позвал на войну этих самых четверых.
Священником был отец Давид — адепт тайного ордена. Он вышел на перрон в серой сутане странствующего проповедника, со скромным вещмешком за плечами — ни дать, ни взять бродяга. Однако многие ветераны знали его в лицо и оказали должное почтение. Давид всех поприветствовал по имени и званию (сумел же вспомнить!), а затем был препровожден к герцогу.
— Милорд, как и в первую встречу, я снова вижу вас в печали. Это грустная традиция. Молю богов, чтобы изменили ее.
— Так уж сложилось, отче. Возле меня все время умирают люди.
Давид развел руками:
— Люди просто умирают, милорд. Не берите на себя слишком многое. Боюсь, пока вам далеко до бога смерти.
Монашкою в пресловутой четверке стала святая мать Корделия — одна из высших служительниц Церкви, правая рука архиматери Эллины. При ней имелись две служанки (также монашеского звания), собственные кони и заметный багаж. Сама Корделия выглядела под стать герцогу: столь же высокая и худая, коротко стриженая, одетая в черное с ног до головы. Мать Корделия служила Ульяне Печальной, что лишало ее права на яркие одежды, смех и многословие. Впрочем, одно украшение имелось на монашке: серебряная спиральная диадема с черным топазом — знак принадлежности к капитулу Праматеринской Церкви.
— Святая мать, благодарю, что присоединились к нам.
— Считаю это своим долгом, милорд.
— Наша цель — замок графа Эрроубэка, и мы выступаем сейчас же. Предстоит ночной переход, он может быть тягостен для вас. Не желаете ли заночевать в поселке и нагнать нас завтра днем?
— Вы собираетесь штурмовать замок?
— Так или иначе, я должен перейти Бэк. Замок преграждает путь.
— Меня не смутит ночная дорога. Считаю правильным быть с вами рядом в решающий час.
— Да-да, я бы тоже поглядел на это, Ориджин! — вмешался третий из четверки.
Разбойник носил изогнутый меч, набор метательных кинжалов, золотые шпоры и роскошные усы. Вся его одежда состояла из кожи, покрытой богатейшими узорами. Шаван-помощник вел в поводу двух горячих коней — из тех, что скоростью могут соперничать с ветром.
— Здравия вам, ганта Гроза. Вы поспели вовремя. Первый плацдарм занят, мы готовимся выступить на запад.
Ганта оглядел перрон, на котором все еще держали позиции рыботорговец, пивовар и бабка с мешком семечек.
— Вижу, Ориджин, ты одержал славную победу. Поди, схватка была жаркой.
— Я смотрю иначе, ганта. На мой взгляд, бескровная победа лучше любой другой. Но боюсь, в этой войне крови прольется много.
— Ради Духа Степи, пускай так и будет! Я выступил в поход не затем, чтобы выпить пива с семечками!
Впрочем, минуту спустя ганта Гроза послал шавана за пивом.
Ну, а роль девки — хоть и не оправданно — должна была достаться леди Ребекке Литленд. Каждый из четверых героев песни был нужен Эрвину, каждому отводилась своя задача на стратемном поле. С каждым Эрвин встретился в столице и постарался убедить. Священник и монашка согласились легко. Разбойник — с трудом, но все же. Леди Ребекке Эрвин предложил то, о чем она, по его догадкам, мечтала и сама. Она должна была ответить: «Да», или даже: «Конечно, тьма сожри!» Леди Ребекка рассмеялась Эрвину в лицо и собралась уйти. Он велел иксам задержать ее. Тогда она показала Эрвину кое-что, и кое-что рассказала. После чего ушла без препятствий.
Славная четверка отправилась в поход неполным составом: священник, монашка и разбойник. Без девки.
Солнце легло на горизонт. Поезд был разгружен и пустился в обратный путь. Все воины обрели лошадей, а Эрвин получил донесения разведки. Путь до замка Эрроубэк свободен, неприятельских отрядов не наблюдается. Фишер Хат оцеплен, никто из жителей поселка не сумел бежать (собственно, и не пытался). Граф Эрроубэк еще не знает о прибытии северян — и не узнает до самого утра, если двигаться тихо.
Эрвин София приказал выступать.
Путь до замка лежал через холмы. Их макушки так и блестели лысинами, зато низину заполняла роща, напоенная влагой небольшой речушки. Нет лучшего рельефа для скрытного наступления. Дозоры северян заняли верхушки холмов и видели местность на мили вокруг. А конный авангард двигался низиной, скрытый от вражеских глаз и рощей, и холмами. Речушка оказалась мелкой, и Эрвин приказал идти прямо по ее руслу. Естественный плеск воды скрывал звуки, а река худо-бедно виднелась в лунном свете, так что можно было обойтись без факелов. С помощью Праматерей большую часть пути удастся пройти незаметно. С расстояния примерно в полмили графский гарнизон все равно обнаружит войско, но это вполне устраивало герцога.
Воины избегали лишних звуков: не шутили, не заводили песен, лишь изредка перебрасывались парой слов. Но Эрвин достаточно чувствовал войско, чтобы без слов понимать настроение. Кайры полны сил, отлично выспались в поезде, освежились речной прохладой и не чувствуют даже тени усталости. Столь же высок и моральный дух: северяне обожали Иону и готовы мстить за нее даже Темному Идо, а уж тем более — презренному банкиру. Войско рвалось в бой и жаждало победы… чего не сказать о самом Эрвине.
Он помнил со времен Запределья: физическая боль истощает нервы. Слабеет способность чувствовать, каждая новая порция страданий воспринимается все глуше, приходит мертвенное отупение. Теперь оказалось, душевная боль обладает тем же свойством. Бесконечное горе омертвило душу. Чувства скрылись под покровом снега, а может — пепла. Мир стал черно-серым, будто облачной ночью. Бессильно раскачиваясь в седле, Эрвин думал: как же я выдержу эту войну?.. Первый переход, жалкие пятнадцать миль — и я устал, как старик. А впереди — месяцы дороги! Сперва на запад, затем на север, вокруг всей Дымной Дали. Тысяча миль пути! Не командовать, не сражаться, просто проехать это расстояние — непосильная задача. Где-то в степях я выпаду из седла и сдохну.
Хорошо бы до того дня узнать, что отец взял Уэймар…
— Милорд, позвольте спросить. Это ваша вторая война. Как себя чувствуете в новом походе?
Голос кайра выдернул Эрвина из омута. Джемис ехал бок о бок с сюзереном. Стрелец пристроился на конской спине позади хозяина, чтобы не мочить лапы. Вывалив язык, взирал на герцога — тоже, поди, ждал ответа.
— Очень скверно, Джемис, — выдохнул Эрвин. Но, чтобы скрыть свою безмерную усталость, сказал иное: — Погибли все, кто был со мной в тот раз.
— Говорите тише, милорд. Четыре роты ветеранов, окружающих нас, расстроятся, что вы считаете их мертвецами.
— Ладно, ваша правда, я перегнул. Но все равно тоскливо. Если по правде, выть хочется.
— Если по правде, — сказал кайр, — я сильно дрейфил в своем первом походе. Был еще греем, мелким да юрким. Оказался в разведроте. Кому угодно соврал бы, а вам скажу честно: нахлебался я страху. Врагов как таковых не боялся. Раз напоролся на часового — уложил так быстро, что он и не пикнул… Внезапные звуки — вот что меня пробирало. Крикнет солдат, заржет пьяный, конь всхрапнет, да хоть шпора звякнет… Любой резкий звук — сразу чувство такое, будто все вражье войско прямо на меня смотрит. Хоть в землю заройся! Восемь вылазок сделал, и ничуть не полегчало. А где страх — там и стыд. Кайр меня каждый день поддевал: «Не будь ты графским сыном, прогнал бы, как трусливого пса».
Вопреки своим словам, Джемис улыбнулся, будто вспомнил приятное.
— А вот второй поход — совсем другое дело! К тому времени уже стал кайром. Имел за плечами выигранную дуэль, победоносную войну, восемь ходок в разведку, один труп врага. Уже и греем своим обзавелся, он мне жрать варил, шатер ставил. Я ходил петухом, нос так задирал, что земли не видел. Думал: Ольгард Основатель, Артур Ориджин да я — вот и все великие воины в истории!
Джемис повернулся к Эрвину:
— И тут мне становится любопытно. Каково вам во втором походе, милорд, если в первом вы… взяли Фаунтерру?
Эрвин попытался выдавить улыбку — не смог. Зато сумел кивнуть с благодарностью:
— Спасибо, Джемис. Когда-нибудь я научусь вашему взгляду на вещи. Говорят, вроде бы, время лечит…
Из ритмичного плеска шагов выбилась резвая дробь. Всадник на быстром коне нагнал герцога с кайром. Нагло опередил на корпус, затем натянул поводья, придержал жеребца и поравнялся с Эрвином. То был ганта Гроза — кто ж еще.
— Ориджин, имею к тебе вопрос, если позволишь.
Не дожидаясь разрешения, продолжил:
— Если глаз меня не подводит, а такое случается очень редко, то у тебя четыреста всадников. Ни осадных машин, ни лестниц, ни башен — только конница. А впереди замок Эрроубэк — второй по крепости в Альмере. Как ты думаешь его взять?
— С помощью Светлой Агаты.
Ганта хмыкнул.
— Мне говорили, что ты не дурак. Наверное, авангард нужен лишь затем, чтоб напугать графа. А на штурм пойдут главные силы, которые приедут позже. Ага?
— Если я напугаю графа достаточно сильно, то он отключит искру. Ближайшие пятьдесят миль пути снабжаются искрой из его замка. Поезда с подкреплениями встанут.
— И ты окажешься с четырьмя сотнями мечей в чистом поле перед замком, а твоя армия отстанет на несколько дней?
— Именно так.
— Говорят, у графа две тысячи воинов. Что помешает ему выйти из замка и положить вас в пыль?
— Ничто.
Ганта потеребил ус, издал гортанный смешок.
— Может, и дурак, зато храбрец. Думаешь, твои четыре сотни побьют две графских тысячи? Хочешь выманить их в поле, а потом занять пустой замок?
— Допускаю такую возможность. Но надеюсь все же на другое.
Шаван поднял бровь. Эрвин выронил:
— Я же сказал: на помощь Агаты.
Чего точно не хотелось — безумного неоправданного риска, какой сопровождал прошлогоднюю войну. Теперь на стороне Эрвина и численный перевес, и опыт, и уверенность в себе. Не стоит повторять былых ошибок.
На сей раз Эрвин уделил должное внимание разведке. Восьмерых агентов он послал в графство Эрроубэк в первый же день после совета с отцом. Еще шестнадцать отправились в глубокий тыл — в Алеридан и Эвергард. Там имелась и регулярная агентура, новые люди должны были вступить с нею в контакт, проверить надежность сети и точность сведений. А наступление авангарда северян предварялось тщательной полевой разведкой. Четыре дюжины легких всадников выдвинулись далеко вперед и на фланги, отслеживая все движения противника вплоть до реки Бэк. Первые донесения уже начали поступать.
Как Эрвин и ожидал, все силы графа Эрроубэка были сосредоточены в замке, построенном на плотине, и на крутом западном берегу реки. Граф не держал войск восточнее Бэка. До самых стен замка можно дойти, не встретив сопротивления. Впрочем, на этом радостные новости заканчивались.
Разведчики докладывали, что в самом замке Эрроубэк держит восемьсот человек гарнизона, и не менее полутора тысяч — на западном берегу. Это означает, что Эрвин со своими четырьмя сотнями не сможет ни захватить замок, ни форсировать реку, ни установить осаду. Остается одна возможность: полноценный штурм всеми силами, с применением башен, катапульт, таранов. А это — потеря не менее тысячи бойцов и двух-трех недель времени. Что хуже всего, с запада к реке подходит войско приарха Альмера. Через два дня оно достигнет замка, и тогда штурм усложнится многократно.
Меж тем, плотина графа Эрроубэка — единственный путь на запад. Рельсовый мост все еще разрушен. Другой мост — на юге, во владениях графини Дэйнайт. В отличии от Эрроубэка, графиня — верный вассал приарха, и сожжет мост по первому его приказу. А форсировать такую реку, как Бэк, ввиду превосходящих сил противника — верное самоубийство. Значит, замок графа должен быть взят. Сегодня.
Как вам новая война, милорд?.. Год назад, готовясь к почти безнадежному бою, Эрвин чувствовал страх и азарт, тревогу и жажду славы. То была игра с безумно высокими ставками: блестящая победа или гибель. Та игра стоила свеч. Теперь — все иначе. Удушливая тоска поглощает остальные чувства. Нет ни азарта, ни жажды славы, ни тревоги, ни гордости. Все едино, любой исход не лучше другого. Слава — зачем она теперь? Победа — что изменит? Поражение, смерть — ну и ладно, все равно жизнь — тоска. Эрвин вел войско лишь ради долга, не испытывая никаких эмоций. Хладнокровие — черта великих полководцев… А еще — мертвецов.
И вот что странно. Тогда, сжигаемый тревогой, он все же шел на риск, бросался в омут головой, навстречу самому сильному страху. Чет или нечет, победа или смерть! Сейчас же Эрвин не боялся ничего, но почему-то и рисковать не хотелось. Слава больше не прельщала, опасная игра не заставляла сердце биться. С каждою милей он усиливал меры осторожности. Удвоить полевую разведку, докладывать каждые полчаса, замок держать под наблюдением. Перестроиться, усилить фланги, прикрыть тыл. Гостей — вглубь колонны, под надежную защиту.
Четыре сотни северян приближались к противнику под покровом тьмы. Тихим шагом, не зажигая огней, оглядываясь во все стороны, настораживаясь от каждого звука. Так, должно быть, крадется к добыче ночной хищник.
Будь Иона жива, она оценила бы сравнение…
В конце концов, усталость взяла свое. Истощенный болью и убаюканный мерным шагом Дождя, Эрвин задремал в седле. Укутался в плащ, уронил голову на грудь. Умный жеребец шел спокойно, давая отдых хозяину…
И вдруг женский голос прорвался сквозь дремоту:
— Милый, почему ты здесь?
Эрвин открыл глаза… а может, увидел во сне, будто открыл. Рядом не было ни Джемиса, ни ганты. Да и войско куда-то пропало. Он один ехал по реке, блестящей от лунного света, а слева плыл в воздухе призрачный силуэт девушки.
— Давно тебя не видел, — шепнул Эрвин.
— Какая наглость! Сам же сбежал от меня! Ты заявил, что идешь бить Кукловода. Я, как подобает порядочной альтессе, поспешила вперед тебя в Лейксити — выбрать нам хороший корабль до Уэймара, собрать припасы в дорогу, позаботиться обо всем. Но тебя нет и нет! Принялась искать — еле нашла. В Альмере! Что ты, собственно, здесь делаешь? Прячешься от меня?!
— Если бы ты была такою умницей, какой прикидываешься, то сама поняла бы: у Кукловода есть могущественный союзник. Его нужно вывести из игры.
— Ты о Галларде Альмера? Том самом, которого вызывают в столицу на церковный суд?
— Он не поедет туда. Если Галлард связан с Кукловодом настолько сильно, как я думаю, то суд святой Церкви для него равносилен костру. Пока он не собрал все свои силы и не объединился с Шейландом, нужно его опрокинуть.
— Возможно, но почему ты? Если я ничего не путаю, у тебя сестра в Уэймаре. И она, кажется, в беде.
Эрвин опустил глаза. Сумел ответить лишь после глубокого вздоха:
— Сестра мертва.
— Ты думаешь?
Он непонимающе воззрился на альтессу.
— Что — думаю?
— Что Иона — мертва.
— Не понимаю твоего вопроса.
— Как странно, учитывая его простоту… Почему ты веришь в смерть Ионы?
— Ты шутишь? Почему слепец верит, что лишился зрения? Почему больной верит, что у него болит все тело?!
— Твоя боль — следствие, а не причина. Ты горюешь потому, что веришь. А веришь — почему?
— Ты неправа. Я обезумел от горя при первом же письме, еще в Палате. Сразу почувствовал, что…
— Обезумел — да. От горя ли? — Она качнула бледной головой. — Нет, любимый. Вспомни получше: в Палате тебе стало тревожно и страшно. Я шла по пятам, когда ты бежал оттуда. Только я, никаких иных спутниц не было. А горе явилось позже. Вы с отцом уже сидели над стратемной доской, когда принесли второе письмо. От того спасшегося кайра, который видел…
— Так о чем твой вопрос? Кайр видел, как Иона убила себя!
— И почему же ты в это поверил?
Эрвин махнул рукой, чтобы прогнать ее. Альтесса, напротив, подплыла ближе.
— Ты получил письмо незнакомым почерком, посланное неизвестно кем. Там упоминался пароль, но не ваш семейный, а общевойсковой, который вполне можно добыть. Не подделка ли это?
— Зачем Виттору лгать, что Иона мертва? Живая она гораздо ценнее.
— Виттору?.. А разве никто, кроме него, не мог послать подложное письмо?
— У голубя было кольцо Уэймара на лапке.
— О, весомый довод, конечно.
Эрвин посмотрел ей в глаза, что было нелегко: лицо альтессы маревом дрожало в воздухе.
— К чему ты клонишь?
— К тому, что ты рано опечалился. Письмо наверняка поддельно. А если нет, то кайр видел лишь одно: Иона вонзила в себя нож. Но умерла ли она от этого? Точнее: может ли заложница Кукловода, хозяина Предметов, умереть от такой малости, как ножевая рана?
— Я чувствую ее боль.
Альтесса растаяла в воздухе и возникла у самого его лица.
— Боль — еще не смерть, мой милый. Почему же ты так легко уверовал в гибель обожаемой сестры?
— Потому, что это правда.
Тревога бросила взгляд назад:
— Помнишь, мать Корделия… кстати, она хорошо держится в седле, кто мог ждать от святоши… Корделия сказала: Праматерь Ульяна плачет, когда хоронят живого человека.
— Сестра мертва.
Альтесса шепнула со змеиной вкрадчивостью:
— Знаешь, что любопытно, сладость моя? По целым двум весомым причинам тебе выгодна смерть сестры. Одна из них — сочувствие. Благая цель — отомстить подлецу, убившему Принцессу Севера. Кто угодно поймет и поддержит тебя. Совсем иное дело — прикончить Кукловода, чтобы присвоить его банки и забрать кучу Предметов.
— А вторая причина?
Альтесса поправила черный ворот его рубахи, погладила прядь седых волос на виске.
— Доверие, любимый. Ведь ты так изменился! Из интригана-властолюбца в одну ночь стал рыцарем света, воином добра. Знаешь, без мертвой сестры мало кто поверил бы в такую перемену. Но горе умеет будить дремлющую совесть. По правде говоря, лишь оно и умеет.
Эрвин повернулся к ней и мягко сказал:
— Ты все же не глупа. Приятно, что есть на свете нечто неизменное. Однако я знаю, что Иона умерла. Мой мир состоит из битого стекла и пепла.
Альтесса лизнула его за ухом:
— Как это красиво! Обожаю поэзию, любимый! …Ты веришь потому, что считаешь нужным верить. Когда поймешь причины, расскажи мне, хорошо?
Она растаяла прежде, чем Эрвин успел ответить. Со злостью он взмахнул хлыстом ей вслед — и от этого движения проснулся.
Небо белело в приближении рассвета. Рыбки бодро метались в реке, прячась от конских копыт. Стрелец бежал по брюхо в воде и щелкал зубами, силясь поймать карася.
— Милорд, осталась одна миля, — сообщил кайр Джемис. — Мы у цели.
Лучшие зодчие на свете живут в Альмере! — когда-то говорила Аланис. Она безумно гордилась своей землей и хвалила при любом удобном случае, так что Эрвин не очень-то верил. Он вырос в Первой Зиме, которую за тысячелетие взяли только дважды: раз подлостью и предательством, второй — тридцатикратным перевесом. Какой замок может быть прочнее?!
Сейчас Эрвин только и вымолвил:
— Холодная тьма!..
Усталость, печаль, равнодушие, бессонница… А поди ж ты — сейчас проняло!
Впереди лежало полумильное поле. Вычищенное от деревьев и кустарника, гладкое, как стол — стрелковый тир для катапульт и баллист. За полем текла река — добрая, почти с Ханай шириною, быстрая, пенистая. Реку каменным поясом перехватывала плотина.
То была рукотворная гранитная скала в полсотни ярдов высотой и длинною в четверть мили. Вся Первая Зима, со всеми башнями и бастионами, поместилась бы внутрь плотины — да так, что ни один флагшток не торчал бы наружу! В плотине имелись дверцы — небольшие пятнышки на фоне ее громады. Это были шлюзовые ворота, способные пропустить корабль.
Сам же замок стоял на гребне плотины. Его могучая высь суммировалась с ее высотою, и казалось, что башни замка царапают облака. Въезд на плотину опоясывали три ряда стен. Каждая следующая выше предыдущей, каждая утыкана башнями, обвешана котельными площадками, издырявлена амбразурами. Три полноценных кольца обороны — такого Эрвин не видел прежде!
А на севере, выше замка, река казалась спокойной, берега — заманчиво пологими… Но, тьма сожри, там она имела милю ширины!
— Мда… — выронил Джемис как раз в тот момент, когда над полем пронесся тревожный вой трубы. Второй ответил ему, и третий. Одно за другим над башнями взлетели боевые знамена. Заметили!
— Знаешь, Ориджин, — молвил ганта Гроза, теребя ус, — если Агата хочет тебе помочь, то сейчас — самое время.
Все трое гостей были рядом: выдвинулись во фронт, чтобы рассмотреть замок. Эрвин обратился к ним:
— Господа, я намерен выехать вперед, на переговоры с графом Эрроубэком. Как полагаете, сколько человек эскорта мне стоит взять с собою?
— Вперед — это вон туда, под катапульты? — уточнил Гроза, махнув нагайкой в сторону плотины.
— Именно.
— Бери всех, Ориджин. И прячься за спинами, авось выживешь.
— Благодарю за совет. А как вы считаете?
Эрвин глянул на остальных гостей.
— Возьмите шестнадцать человек, милорд, — посоветовала мать Корделия. — Вместе с вами будет семнадцать, это число Праматерей.
— Возьмите только знаменосца, — сказал Давид. — Я полагаю, число не важно. Если граф пожелает убить вас, он в любом случае сумеет.
Эрвин поразмыслил недолго.
— Святая мать, я приму ваш совет: пускай будет семнадцать. Дамы и господа, кто из вас желает составить мне компанию?
— Почту за честь, — склонила голову Корделия.
— Праотцы желают, чтобы я был с вами, — произнес Давид.
Ганта издал смешок:
— Коли там прикончат герцога Ориджина, то я должен это увидеть! А мой конь лучше ваших, если что — сбегу первым.
Вдоль дороги тянулись провода. Шеренга столбов, похожих на мачты, поддерживала их. В пролетах между столбами провода провисали так низко, что казались не то усталыми, не то больными. К тому же, они жужжали. Гул звучал тихо, но так плотно заполнял воздух, что ощущался даже сквозь стук копыт. Не слышался, а чувствовался, будто зуд на коже. Уууууууууу.
Семнадцать всадников двигались по обочине дороги, держась как можно ближе к проводам. Единственный маленький изъян замковой обороны: катапульты не станут бить сюда, чтобы не повредить искровую линию. Вот арбалетчикам провода не помеха, но дальность прицельного боя арбалета известна и не так уж велика.
Капитан Гордон Сью нес белый флаг, кайр Джемис — нетопыря со стрелою. Остальные одиннадцать кайров имели длинные рыцарские копья и тяжелую броню. В случае чего, они должны прикрыть отход герцога. Впрочем, ганта Гроза был прав: лишь его конь достаточно скор для бегства. Боевые жеребцы северян хороши силой и выносливостью, но не быстротой.
Гости — священник, монашка, разбойник — ехали сразу за знаменосцами. Мать Корделия держалась со спокойствием, достойным Ульянинского ордена. Отец Давид, напротив, читал молитвы одну за другой, перебирая костяшки четок. Впрочем, надо отдать должное: за спины рыцарей он не прятался. А ганта во все глаза рассматривал замок. И было на что взглянуть!
Несколько могучих бастионов выдавались прямо в поле, как волнорезы. За ними следовал ров, за рвом вздымалась первая стена. Кроме верхней галереи, она имела еще два ряда нижних амбразур. И вся она — с галереями, нижними бойницами, башнями, мостами на бастионы — кишела стрелками. Их шлемы были начищены до блеска, и стена буквально искрилась солнечными зайчиками, как трава росою. А за первой стеной шла вторая, выше первой, ее занимали расчеты баллист и катапульт. Над нею вздымалась третья, отданная резервным отрядам. Три стены, усеянные башнями и мостами, напоминали гранитный лабиринт. Собственно, это и был лабиринт — наверняка между стен устроена целая череда тупиков и ловушек.
Ганту Грозу и остальных поразила мощь этой цитадели. Эрвину же не было дела до стен и стрелков. Лишь одно произвело впечатление: центральное здание замка, вздымавшееся над стенами, было красным. Его сложили из любимого альмерцами рыжего кирпича. Раннее утро искажало цвета, и рыжий становился кровавым. Багряная башня в окружении темно-серых стен — красиво. Иона оценила бы.
— Дистанция, — сообщил кайр Джемис.
Эрвин проехал еще дюжину ярдов, чтобы не показывать излишней осторожности. Остановился, снял перчатку и помахал ею над головой. Знаменосцы взметнули к небу оба флага — герцогский и белый. Герцог Ориджин зовет графа на переговоры.
Кайры уперли копья в землю. Эрвин уронил руки на луку седла. Потянулось ожидание.
Ганта Гроза указал нагайкой на ближний бастион:
— Вон те могут нас достать длинным луком.
Эрвин только пожал плечами.
— Милорд, как вы полагаете… — начал отец Давид. Осекся, извинился.
Можно понять его тревогу: давно не был на войне, отвык. К тому же, он-то без доспехов. Первая же стрела… Эрвин мог бы пожалеть Давида и объяснить ситуацию. Описать, в каком положении оказался граф Эрроубэк. Формально граф — вассал приарха Галларда и должен исполнять приказы сюзерена, а Галлард прикажет любой ценой остановить армию северян. Но в декабре Эрроубэк сговорился с ненавидимой приархом Аланис и признал над собою ее власть. Ее, а не Галларда. Конечно, приарх не забыл и не простил этого. Теперь граф находится меж двух огней и вряд ли ринется в бой очертя голову. Хотя бы поговорит для начала, прежде чем стрелять.
Стоило бы рассказать это Давиду, чтобы успокоился. Да и ганте Грозе полезно бы понять мысли Эрвина. Но слишком много слов требуется, и слишком мало сил в запасе. Снова приходит духота, равнодушие, усталость…
— Мой милый… Надеюсь, ты скучал столь же сильно, как я по тебе.
Альтесса появилась на коне за спиною Эрвина, обвив его руками.
— Плохое время для объятий.
Эрвин кивнул в сторону замка. На стенах наметилось движение: несколько дюжин стрелков перемещались на бастион — ближайший к северному отряду.
— Конечно, хорошее! Неужели сам не чувствуешь? Запах смерти не слишком силен, вряд ли тебя убьют сегодня. Но все же опасность витает в воздухе: эти стены, стрелки, баллисты… Один меткий залп — и мало ли… Разве тебя не возбуждает это?
— Почему ты говоришь о такой чуши? Мне больно, я устал.
— Я и хочу отвлечь тебя, любимый. Мы могли бы… Прямо сейчас, на глазах у лучников…
Ладони альтессы легко проникли сквозь доспех, принялись гладить грудь и плечи Эрвина.
— Оставь, тьма сожри! Иона мертва!
— О, благодарю, что напомнил. Как раз хотела это обсудить.
— Я все еще верю.
— Милый… — альтесса прильнула к его шее. — У тебя есть верный воин, кайр Джемис. А у него — странная девица по имени Гвенда, у которой дар: говорить с Предметом. Ради этого дара ты и взял ее в поход, иной пользы от Гвенды нет. Разве только утеха для Джемиса…
— Предлагаешь связаться с Кукловодом? Но зачем?
— Неужели не очевидно? Чтобы дал слово Ионе.
— Она мертва!
— Вот и проверим.
— Она мертва. Нечего проверять.
— Вот и проверим, нечего ли.
Альтесса лизнула ухо Эрвина, и он оттолкнул ее локтем.
— Какую игру ты ведешь? Высмеивать мое горе — это слишком мерзко, даже для тебя.
— Слишком мерзко?.. Слишком мерз…
Тревога разрыдалась. Уткнулась лицом в его спину и стала утирать плащом слезы, что ручьями лились из глаз.
— Как ты можешь… Я же… ради тебя… от всей души…
Кайр Джемис тоже что-то говорил, Эрвин не мог разобрать: все заглушали стенания альтессы. Он попытался изгнать ее усилием воли, но не достиг успеха. Мысленно зашипел:
— Прекрати же, тьма тебя! Я сказал слишком резко, не хотел обидеть. Извини!
Плач мгновенно утих.
— Милорд, вы меня слышите? — повторил кайр Джемис.
— Теперь слышу. Что вы говорили?
— Только проверял, здесь ли вы. Не летайте в облаках, будьте готовы.
— К тому, что вы внезапно изречете мудрость?
— К тому, что придется бежать со всех ног.
Джемис указал на ближайший бастион. Его площадка до отказа заполнилась лучниками. Ганта прав: стрела из длинного лука достанет их на такой дистанции. Конечно, доспех она не пробьет, но, создав плотный ливень стрел, лучники могут поразить слабые точки брони, а также лошадей. Значит, если начнется стрельба, нужно уходить немедленно.
— Видишь? — шепнул он альтессе. — Ты появилась не ко времени.
— Зато теперь ты знаешь, что я умею искренне рыдать. Я начну оплакивать Иону так горько, что ты промокнешь от моих слез! Как только поверю в ее смерть.
— Я не стану говорить с Виттором. Противно слышать его голос.
— Умоляю, потерпи одну минуту! Больше не потребуется.
— И он примет мое обращение за признак слабости. Будто я хочу договориться!
— Так запугай его! Скажи что-нибудь грозное. Когда ты придешь за ним, даже стены Уэймара задрожат от страха.
— Это же глупо.
— Ты вспорешь ему живот, вытащишь кишки и задушишь его ими.
Против воли Эрвин представил это наглядно.
— Какая мерзость!
— Ну, извини, дорогой. Я создана для любви, а не угроз. Придумай что-нибудь получше.
— Глядите, милорд, — вмешался кайр Джемис.
Ворота замка раскрылись, выпустив колонну всадников. Тяжелая кавалерия. Рыцари в полных доспехах на бронированных конях. Дюжина, вторая, третья… Полсотни. Втрое больше, чем северян.
— Они медлительны, — сказал Джемис. — Если мы ускачем, они не догонят.
— Знаю.
— А если вступим в бой, то не справимся с ними.
— Знаю, Джемис.
Эрвин прилип взглядом к голове вражеской колонны. Знаменосец вздымал к небу вымпел графа Эрроубэка. Рядом со знаменосцем скакал очень худой рыцарь без копья, вооруженный лишь полуторным мечом. Он клонился вперед, будто не мог привыкнуть к тяжести доспеха. Пожалуй, это и есть граф Эрроубэк. Зачем только он взял с собой такую ораву?
— Как думаете, кайр, почему их так много?
— На случай, если переговоры зайдут в тупик.
Кавалерия графа приближалась, набирая ходу и развертываясь широким строем, готовясь охватить северян с флангов. Жеребцы перешли в галоп, земля загудела. Дождь напрягся под Эрвином, всхрапнул, свирепо задышал. Джемис с лязгом опустил забрало, другие воины последовали примеру.
— Отставить, — выронил герцог.
— Милорд, нас атакуют. Не прикажете ли что-нибудь подходящее?
Эрвин вдруг ясно понял, какой приказ был бы самым подходящим. Подпустить их поближе — и самим ринуться в атаку. Ударить прямо в центр вражеского строя, окружить и взять в плен самого графа. Все кончится за минуту, замок откроет ворота. Даже странно, как Эрроубэк допустил такой риск!
— Милорд?..
Но было душно. Ужасно душно, и совсем нет сил. Эрвин лишь качнул головой.
Всадники графа сформировали клещи. Центральный отряд шел прямо на Эрвина, фланговые разошлись далеко в стороны и завершали охват. Эрвин услышал голос Джемиса:
— Мать Корделия, отец Давид, вам лучше укрыться в тылу.
В каком еще тылу?.. Нас окружат через две минуты.
Корделия выронила:
— Не вижу смысла прятаться.
Ганта хмыкнул:
— Было бы где…
Альтесса шепнула Эрвину:
— Ты стал унылым и равнодушным. Иона не любит таких.
И исчезла за миг до того, как графская конница сбавила ход.
Они остановились кольцом вокруг северного отряда. Тощий рыцарь выдвинулся навстречу Эрвину и поднял забрало. Был он весь заострен: колючие глаза, стреловидная бородка, рот будто шрам, оставленный бритвой. Что ж, обошлось без обмана: вот и граф Эрроубэк.
Он долго с удивлением разглядывал северянина. Тоскливо гудели провода. Усталость навалилась на Эрвина с такою силой, что даже дыхание давалось с трудом. Сказать хоть слово — непосильно.
— Герцог Ориджин, — начал граф, — почему вы здесь?
Эрвин промолчал. Слова попросту не приходили на ум.
— Милорд, все центральные земли полнятся слухами о вашей сестре. Одни говорят: она подняла мятеж против мужа и погибла. Другие твердят: Виттор Шейланд — Кукловод и главарь еретиков, он убил леди Иону, чтобы насолить вам. Так или иначе, вы должны быть в Уэймаре. Зачем вы явились сюда?
Эрвин раскрыл рот, но смог издать лишь тяжелый вздох. Что за напасть!..
Граф вскипел:
— Вы надеетесь взять мой замок?! Это будет чертовски трудно, заверяю вас! У меня достаточно воинов и огромный запас провианта! На помощь идет полк генерала Векслера, через два дня он будет здесь. Вам крепко достанется, милорд! Если вы и одержите верх, победа будет стоить моря крови!
Мать Корделия выдвинулась вперед и ответила вместо Эрвина:
— Церковь Праматерей обладает вескими доказательствами сговора приарха Галларда Альмера с еретиками. Мы направляемся в Эвергард, чтобы арестовать приарха и доставить в столицу на высший церковный суд.
Граф заметил диадему на лбу Корделии, понял, с кем имеет дело, и отвесил поклон. Однако раздражения в его голосе не убивалось:
— Направляетесь в Эвергард, святая мать? Прекрасно, направляйтесь себе! Езжайте по южному мосту, через Найтрок. Или через Надежду, или по Дымной Дали. Но что вы делаете в моих землях с войском северян?! Этот человек, — граф указал на Эрвина, — клялся разгромить Кукловода! Почему он явился сюда вместо того, чтобы быть в Уэймаре?!
Наконец, Эрвин сумел заговорить.
— Я приехал, граф, ради вас.
— Что?.. Как это понимать?
— Я пришел попросить у вас прощения.
Эрроубэк опешил. Несколько вдохов размышлял над словами северянина.
— Вы угрожаете мне, милорд? Холодная тьма! Лучше извинитесь перед своими солдатами — теми, что сложат головы под моими стенами!
— Вы меня не поняли, граф. Я прошу прощения за то, что сделал ранее.
Граф приподнял бровь:
— За что именно?
— Леди Аланис просила вас об услуге. Вы честно исполнили требуемое, и ваши действия принесли мне победу. Она сговорилась с вами против моей воли, однако я получил много выгоды от вашего договора. Я оказался в долгу перед вами. Следовало выплатить долг.
— И это все?
Как много нужно слов… Отчего же он такой непонятливый!
— Никак нет, граф. Желая обелить свое имя и отомстить леди Аланис за своеволие, я выдал ее имперскому суду. Тем самым я попрал законы чести, а также доставил вам большое неудобство. Глубоко сожалею об этом. Если бы все повторилось, я поступил бы иначе.
— И теперь вы просите прощения?
— Да, милорд.
Эрроубэк поморгал, стянул рукавицу, протер ладонью глаза, будто хотел получше рассмотреть северянина.
— Тьма сожри, герцог! Вы хоть понимаете, в какое положение поставили меня? На том берегу войско приарха, на этом — ваше. От самого Сошествия Галлард Альмера требовал моей присяги. Он угрожал всеми бедствиями, какие мог придумать, а я прятался в замке и ждал. Вы знаете, чего? Я ждал, что придете вы вместе с леди Аланис и скинете самозванца, и дадите мне то, что обещала миледи! Но вместо этого вы отреклись от леди Аланис и отдали ее на расправу! Она никогда не станет герцогиней. Альмерой будет править Галлард, и я должен ему подчиниться. Но он ненавидит меня! Стоит повернуться к нему спиной — и он вонзит в нее нож, как вы вонзили нож в спину миледи!
Граф перевел дух и окончил с тихой злобой:
— А теперь вы заявляете: прошу прощения.
— Да, милорд.
— И что, ради всех идовых чертей, мне делать с вашими извинениями?
— Вам решать, граф.
Эрвин собрал силы и отчеканил:
— Сейчас вы вернетесь в свой замок и сделаете выбор. Я не стану ни угрожать, ни манипулировать, ни предлагать взятки. Лишь хочу, чтобы вы, принимая решение, знали кое-что. Я сожалею о некоторых своих поступках. Кроме того — я перейду Бэк в любом случае, что бы вы ни решили.
— При решении учтите также следующее, — добавила Корделия. — Сегодня в Фаунтерре состоится Вселенский собор обеих Церквей. Приарх Галлард Альмера отказался прибыть туда и ответить за свои деяния. Потому собор наверняка постановит лишить его сана приарха. За вами выбор — встать на сторону еретика, отлученного от Церкви, либо воина, благословленного всеми высшими матерями.
Граф покачал головой, пожевал губы и, ничего не говоря, поехал прочь. Отряд устремился за ним.
Пару минут северяне глядели ему вслед. Ганта Гроза потеребил ус:
— Ориджин, думаешь, ты убедил его?
— Аланис обещала ему графство Блэкмор. Я намекнул, что хочу выплатить ее долги.
Ганта протяжно свистнул.
— Ну уж!.. Только лучше было сказать напрямую. А то он туповат, мог не понять намека.
— Тогда показалось бы, что я хочу его купить. Он принял бы за слабость.
— Разумно… Но ты не удивил меня, Ориджин. Легко взять замок, если можешь заплатить графством!
— Нелегко платить долги. Особенно — чужие.
Спустя несколько минут отряд графа въехал в замок. Ворота остались открытыми. Боевые знамена опустились, надвратная башня выбросила приветственные ленты.
Эрвин развернул коня и двинулся назад, прочь от замка.
— Эй, куда ты собрался?
— За войском, конечно. Я не въеду в замок малым отрядом. Довольно риска на сегодня.
В честь нового союза с северянами граф Эрроубэк хотел устроить пир. Эрвин отговорил его от этой затеи: чем меньше будет шума — тем позже Галлард узнает, что северяне перешли Бэк. Граф отдал Эрвину и Корделии лучшие комнаты замка, а остальному войску предложил встать лагерем на восточном берегу. Эрвин отказался расстаться с войском и потребовал в свое распоряжение весь донжон. Граф глубоко возмутился, вскричал о нерушимых законах гостеприимства и оскорбительном недоверии. Эрвин не стал успокаивать его, так что граф успокоился сам и задал вопрос: каковы планы герцога Ориджина относительно персоны приарха Альмера? Тут вмешалась мать Корделия. Церковь Праматерей потребовала, чтобы приарх явился в Фаунтерру с отчетом и покаянием. Он отказал, потому на Вселенском соборе, который состоится сегодня, будет поднят вопрос о низложении Галларда Альмера. Граф уточнил: Галлард лишится звания приарха, но сохранит титул герцога? Корделия ответила с ледяным огнем праведного гнева: приарх обвиняется в таких злодеяниях, что непременно будет отдан под суд, и в лучшем случае окончит жизнь в келье монаха-отшельника, а в худшем — на костре.
Тут граф проявил живейший интерес: кто, по мнению высоких гостей, должен править герцогством Альмера? Эрвин и Корделия ответили в один голос: юный лорд Альберт — единственный достойный правитель. Корона и Церковь будут настаивать на том, чтобы именно Альберт получил титул герцога. Но Альберт слишком юн, — сказал граф, — кто же будет назначен регентом? Корделия развела руками: здесь Церковь не видит смысла вмешиваться в мирские дела. Как обычно в подобных случаях, регент будет избран решением лордов герцогства Альмера.
Вот тогда гости получили все, чего желали: центральную башню замка, контроль над голубятней и волной, огромный запас провизии и военную помощь в размере одного батальона. На глазах у Эрвина граф написал и отправил послание приарху Альмера, в коем говорилось, что войско северян подошло к Бэку с востока, но граф будет стоять насмерть и ни за что не пропустит нетопырей на запад.
Тогда Эрвин велел Джемису расставить часовых — в донжоне, во дворе, на стенах, в голубятнях — и позволил себе лечь в постель. Глупо идти на приарха четырьмя ротами. Нужно накопить хотя бы пару батальонов, а они подойдут через сутки. Можно поспать вволю.
Конечно, едва он коснулся головой подушки, сон улетел прочь. Тоска свалилась на грудь, мучительно сдавив сердце. Договорился с графом, перешел Бэк — чему же ты радуешься? Что это изменит? Что вообще можно изменить? Худшее уже случилось, все теперь бесполезно. Ты лишь притворяешься, будто делаешь важное. Себя-то не обманывай. Все — фарс, не более того.
Он мучительно вздохнул, перевернулся на бок — и увидел подле себя любовницу.
— Умоляю, дай поспать…
Она ухмыльнулась и качнула головой.
— Я поняла тебя, любимый. Ты сделал все, чтобы остаться непонятым, но… Знаешь, что послужило ключом?
— Какой ключ?.. Что поняла?.. Я устал и хочу…
— Почему ты не пошел в Уэймар? Зачем ты здесь, в Альмере?
— Тьма… Ты же прекрасно знаешь. Галлард Альмера и Степной Огонь — возможные союзники Виттора. Нужно обезвредить их.
— Но почему ты? Главный враг сидит в Уэймаре — и ты отдал его вассалам, а сам ушел в другую сторону. Неужели не жаждешь мести? Не хочешь увидеть, как Виттор страдает и гибнет в муках?
— Я хочу увидеть, как ты исчезаешь и даешь мне поспать.
Любовница отбросила простыню. Обнаженная, придвинулась к Эрвину, легла на него, прижалась голой грудью. Покрыла поцелуями его шею, пальцами зарылась в волосы. Стало жарко, сердце бешено забилось. Эрвин больше не пытался оттолкнуть ее.
— Ты лжешь, дорогой мой, — прошептала альтесса. — Сейчас ты не хочешь спать. Ты хочешь быть со мной, отдаваться всем телом и душою. Мне, Тревоге.
— Нашла… — простонал он.
— Конешшно, мне ли не найти!.. Ты веришь, что Иона погибла, потому что иначе, если она жива, все будет на-аамного хуже. Виттор станет пытать ее всеми способами, которые только придумает. Он захочет сломать ее — потому что, знаешь, это же так почетно: сломать Ориджина! Он раздавит ее ради самоутверждения, ради повода для гордости. А потом предложит тебе выменять обломок. Понимаешь, на что?
— Холодная тьма…
— Он потребует твою голову. Ты будешь выбирать: лечь на плаху без малейших гарантий, что это спасет Иону, — либо отказаться и увидеть ее смерть. Не такую, в какую веришь сейчас, — быструю и легкую. А страшную, мучительную — и прямо на твоих глазах. От этого выбора ты прячешься в Альмере.
Эрвин отшвырнул альтессу на пол.
— Ты змея! Проклятая гадюка!
Она грациозно уселась на ковре, послала Эрвину воздушный поцелуй.
— Я оказала тебе услугу, моя радость. Ты больше не равнодушный унылый страдалец. Теперь ты жив. И будешь жив до тех пор, пока не умрешь, либо — пока Иона не умрет по-настоящему.
Альтесса начала таять в воздухе.
— Я вернусь к тебе позже. А сейчас — зови Гвенду с чертовым Предметом!