— Не нравится мне это, — сказал Рука Додж.
— Нутром гробочки чую, — кивнул Весельчак.
Джоакину тоже не нравилось то, что видел. Однако он предпочел помолчать.
Подошел Салем. Подъехал и Зуб. Этот парень всегда старался держаться головы колонны, будто он, а не Салем, вел всех за собой. А за Зубом тенью подскочил и писарь.
— Что тут, братцы? — спросил Салем.
Писарь вгляделся повнимательней в ложбину, куда спускалась дорога, и с важным видом заговорил.
Семь веков назад, еще до Багряной Смуты, вся Империя была размером с четыре нынешних герцогства. Земли Короны не были тогда едины, а дробились на десяток карликовых графств, меж которыми точились неугасимые кровавые междоусобицы. Это так сказал писарь. По границам каждого графства на каждой дороге располагались сторожевые заставы — маленькие форты, в которых несли вахту отчаянные храбрецы. Потому отчаянные, что когда приходил враг с большим войском, то в считанные дни брал заставу штурмом, и все дозорные принимали геройскую смерть. Но успевали послать нескольких гонцов, и те несли весть в родную землю: враг пришел! Тогда лорд поднимал свою дружину и доблестно отражал вероломное нападение соседа. Это тоже сказал писарь. Сейчас-то от тех застав сохранилась лишь славная память да красивые легенды, а камни сточили ветра и дожди… Но кое-где стоят еще благородные руины, как память о бурном прошлом. Одни из них, судари, мы и видим перед собою. И это тоже сказал писарь.
Зачем он вещал о том, что и так очевидно? Наверное, просто потому, что любил поговорить. «Руины бурного прошлого» лежали впереди, как на ладони. Как только авангард повстанцев въехал на холм, так и увидел: дорога идет вниз, изгибаясь дугой, и через полмили упирается в каменную постройку — кусок стены с двумя башнями по бокам. Дорога проходила сквозь проем в стене. Вместо ворот путь преграждала баррикада из бревен — по всей видимости, новая. И стояла застава в очень, тьма сожри, выгодном месте: слева лес, справа овраг — черта с два обойдешь.
— Что там, братцы? — спросил Салем, прижав ладонь ко лбу козырьком. Он был слабоват зрением.
— Примерно рота стрелков, — ответил Джоакин.
— Арбалетчиков, — уточнил сержант Додж.
Широкополые шлемы поблескивали и на парапете стены, и на верхушках башен. Со двора заставы поднимались дымки костров.
— Засели в руинах? — спросил Салем.
Хм. Может, ветра и дожди слабовато точили эту стену, а может, семь веков назад попался слишком добросовестный каменщик… Так или иначе, застава сохранилась на диво целой. Только башни потрескались — но без тяжелых таранов их все равно не свалить; да боковые стены рухнули — но кто-то заложил дыры бревнами, так же, как и ворота.
— Не очень-то руины, — сказал Рука Додж. — Не хотел бы я такие руины штурмовать.
— У них арбалеты, а мы без доспехов и щитов! Ох, много наших накроется земелькой…
— Умный военачальник, — изрек писарь, — всегда готов совершить обходной маневр.
— Вот и соверши, раз такой умный, — озлился Джо.
Слева лес, справа овраг. Ни там, ни там обоз не пройдет. Значит, обойти — это дать назад мили четыре и врезать крюк по другой дороге. До Излучины вместо двух дней надо будет идти добрую неделю. А припасы растущее войско пожирает с бешеной скоростью. Пополнить их нужно в ближайшие дни, за неделю люди взвоют от голода. И ладно мужики — стерпят, — но в обозе-то и женщины, и детишки…
— Рота — это сколько? — спросил Зуб.
— Да будет тебе известно, — сообщил писарь, — что мельчайшей единицей императорского войска является четверка. Четыре четверки слагают святую дюжину, а шесть святых дюжин — сотню. Вопреки названию, сотня насчитывает только девяносто шесть солдат. Ну, а две сотни составляют роту.
— То бишь, без малого двести стрелков? Но у нас — тысячи бойцов! Навалимся и опрокинем, да?
Зуб поглядел на Джо и сержанта. Дерзкий и ушлый во всем остальном, Зуб признавал их несомненный авторитет там, где касалось военного дела.
— Они начнут бить с шестисот-семисот футов, — сказал Джо, — и будут продолжать обстрел, пока мы подойдем, поставим лестницы и взберемся на стену. За это время произведут больше десяти залпов. А у нас нет брони, способной остановить арбалетный болт. Значит, погибнет от пятисот до тысячи наших — смотря по тому, насколько опытны стрелки.
— Мать честная…
— Этого не будет, — твердо сказал Салем. — Найдем другой путь.
Все призадумались над тем, что это за путь такой. Ничье лицо не озарилось светом догадки.
— Я пойду на переговоры, — решил Салем.
— Тебя убьют, — убежденно сказал Бродяга. — Видишь свежие бревна в воротах? Эти парни изрядно попотели, чтобы наглухо перекрыть дорогу. У них приказ: не пускать любой ценой.
— Но не ценой же своей жизни! Я пообещаю, что отпустим их живыми и здоровыми, пусть только откроют путь.
— А когда спросят, кто ты таков, — что ответишь?
— Салем из Саммерсвита.
— Точно убьют. Солдаты думают, что крестьяне трусливее курей. Решат так: убьем вождя — остальные разбегутся. Не ходи, Салем. Ради Глории-Заступницы, не ходи.
— Я пойду, — заявил Зуб. При всей неприязни к этому человеку, Джо не мог отказать ему в смелости. — И пойду не один, а с парой тысяч бойцов. Их оставлю чуть позади, чтобы стрелы не долетали, а сам выйду вперед. Скажу, что если во мне появится лишняя дырку, мои парни возьмут заставу и всех до одного перебьют, как в давние времена. А вождь Салем, скажу, находится сзади, в безопасности, и до него стрелкам все равно не дотянуться. Они поймут, что ловить им нечего.
План был рискован, но только для самого Зуба, а остальным давал надежду пройти заставу без боя. Все согласились. Джо сказал Руке Доджу:
— Я думаю, сержант, лучше тебе взять молодчиков и пойти вместе с Зубом. Если вдруг дойдет до боя, понадобится им толковый командир.
Молодчиками звались две отборные сотни салемова войска. Как у герцога Ориджина были иксы, так у Салема — молодчики. По боевым качествам они едва дотягивали до средненького северного пехотинца, но все же кое-что умели. Вдобавок носили щиты и шлемы — единственные изо всех повстанцев. Сержант Додж давно хотел испытать их в деле, правда, скрывал желание от миролюбивого вождя.
— Пойду, — охотно согласился сержант. — А еще сделаем всякие приспособы для осады. Чтобы свиньи-стрелки видели, что мы к ним не с конфетками идем!
Тут возникла заминка: никто не знал, как делать «осадные приспособы». Стали сочинять, опираясь на здравый смысл, смекалку и картинки из книг по истории, которые зачем-то таскал с собой писарь. Как подручный материал использовали фургоны и телеги. На одной укрепили связку бревен — вышел таран. Над другими телегами сколотили широкие навесы, чтоб защищали от стрел и камней. Пару фургонов разобрали на доски и сделали полдюжины лестниц. Пока работали, перевалило за полдень.
— Поживее, козлики безрогие! Пора уже выдвигаться! Не пообедали — так хоть поужинаем на чертовой заставе!
Наконец, выступили: Зуб с двумя тысячами горожан и сержант с парой сотен молодчиков.
— Мы тоже за ними? — спросил Салем совета.
— Нет, лучше нам постоять, — ответил Джо.
— Думаешь, придется искать другую дорогу?
— Не знаю… Не знаю, почему, но лучше стоять. Так чувствую.
На душе у него скребли кошки. Чего бояться? Вроде, нечего. Не сможет же рота стрелков перебить две тысячи двести повстанцев! Сержант и Зуб — не дураки. Если обернется худо, просто скомандуют отступление… Но тревога не унималась. И Весельчак мурлыкал, как нарочно:
— Ух, лопатки острые… эх, земелька мягкая…
— Заткнись, — приказал Джо. Помедлил и спросил:
— А почему думаешь, что лопатки?
— Черт знает… Но вот чувство такое. Уж я-то повидал лопаток, могу отличить…
Полк Зуба — в смысле, разношерстная толпа мужичья, но как-то спокойнее было звать ее полком — проделал двести ярдов и увяз. Сперва не заметили, а теперь обнаружилось: вся дорога в препятствиях. Вырыты и замаскированы ямы, свалены поперек пути стволы деревьев. Пехотинцы обходили ямы и перешагивали бревна, но с телегами была морока. Доводилось то оттаскивать стволы с дороги, то выкатывать телеги на обочину и объезжать стороной. Полк еле полз.
За какой тьмой нужны эти ямы? — не понимал Джо. Такие препятствия строят там, где ждут кавалерийской атаки. Но не думают же стрелки на заставе, что нищее мужичье нападет на них верхом! Что за чушь?!
— Чертовы бревна!
— Срань!..
— С-сскотина… пятку ушиб!
— Живее, суслики зубастые! Шевелите копытами!
— Да пошевелишь тут… Ямы, чтоб их…
Брань разносилась далеко, как и скрип колес, и чавканье сапог в раскисшем снегу. Двести ярдов за час… Этак полк только к вечеру доберется до заставы! Джо сказал об этом вслух, Салем спросил:
— И что плохого? Вечером какая-то опасность?
Джоакину пришлось признать, что ровно наоборот: вечером безопаснее, стрелкам сложнее целиться. Но тревога все росла.
— Странные бревна, — проворчал Бродяга. — Откуда их столько?
— Да вон лес же.
— Я не о том. Неужели стрелки сами срубили столько деревьев, заколотили ворота заставы, натаскали бревен на дорогу? Они ж ничего не умеют, кроме стрельбы. А валить деревья — сноровка нужна.
— Верно, — подхватил Салем. — У меня дядька — лесоруб. Он мне, малому, рассказывал, что да как делается. Нужно ум и опыт иметь: какие деревья рубить, с какой стороны, на какой высоте, как устроить, чтобы упало куда надо и никого не зашибло. А вдобавок силушка — топором махать весь день. Не всякий мужик в лесорубы годится.
— Значит, наняли дровосеков… — протянул Джо, глядя на лес. Так, будто надеялся сквозь чащу высмотреть человечьи фигурки.
— Нет их там, ушли уже, — сказал Салем. — Видишь — дым от костров не поднимается.
— Так день. Зачем костры днем?
— Зимними днями лесорубы костров не гасят. Топлива хватает, а разжигать вечером лень. Просто днем подкидывают сучья да валежник.
Нету дыма… Есть бревна и ямы на дороге… Имелась какая-то связь, но Джо никак не мог ее нащупать. А время шло. Полк Зуба проделал только полдороги. Глядишь, скоро начнет смеркаться. Застава в ложбине, там стемнеет раньше…
— Что бывает в ложбинах, когда наступает сумерки?.. — подумал вслух Джо.
Два голоса одновременно ответили:
— Туман.
— Туман…
Слово отчего-то звучало жутко. Джоакин вдруг подумал о том, что среди всех десяти тысяч салемова войска нет ни одного настоящего офицера. Сердце прежнего Джо радостно забилось бы при этой мысли. Нет офицеров — значит, мне командовать! Случись беда — я первым сориентируюсь. Выкрикну приказ — разумный, меткий, тот единственный, что спасет от разгрома!
А нынешний Джо не представлял, какой приказ отдать. Что делать? И в чем, собственно, опасность? Ни единой мысли, кроме той, что десять тысяч жизней — громадная ответственность. Лучше десять раз рискнуть собою, чем отвечать за них всех. Лучше пусть кто-то другой командует. А я сказал, что воевать не стану, — вот и сдержу слово…
Но кто другой? Сельский мужик? Пивовар? Зубной лекарь? Сержантик, что у кайров был на побегушках? Никто из них не понимает ничего… Тьма, я тоже не понимаю. Всегда верил: воевать легко — была бы отвага и дерзость! А теперь, вроде, ничего особого — дорога, руины, лес, туман… Но страшно так, что кишки сводит. И не понять даже — почему?!
Джо поймал себя на том, что долго уже смотрит на Салема, на Бродягу с плохо скрытой надеждой. Авось они поймут… авось решат… Как ребенок на мамку! Он устыдился, и стал сильнее от стыда. Забегали мысли. Ладно, не понимаю. Ладно, не офицер. Но я служил под знаменем лучшего полководца в мире! Столицу с ним брал, дворец защищал! Что делал бы Ориджин на моем месте?! Шутил бы так, словно плевать ему на смерть. Сказал бы крутую речь. Нарисовал бы план сражения на карте… А что еще?!
— Надо прочесать лес, — выронил Джоакин.
— Зачем?
— Затем, что лесорубы не жгут костров.
Никто его не понял. Он и сам еще не вполне понимал, но мысль быстро обретала твердость.
— Лосось, Билли! Бегом соберите сотников — самых толковых. Пускай поднимают сотни. Пойдем в лес!
— По дороге?
— Нет, сбоку, в обход. Шустрее, тьма сожри!
Слово «бегом» ветераны хорошо понимали. За четверть часа отряд был готов к маршу. Тринадцать сотен — самых боеспособных после молодчиков.
Джо прыгнул в седло, позвал с собой Весельчака и Бродягу.
— Весельчак, будешь моим вестовым. Бродяга, я все-таки чужак, а тебя все уважают. В сложную минуту это может решить дело.
— Будет сложная минута? — спросил пивовар.
— Надеюсь, что нет.
Джо лгал: он не надеялся.
Следуя за тремя верховыми, пеший отряд зашагал по снегу. Боковой спуск с холма был круче и сложнее, зато короче главной дороги. До опушки леса — каких-нибудь четверть мили.
— Живее! — торопил Джо. — Марш, марш! Поднажмите, братцы! Ночью отдохнем!..
Сбиваясь с ног, то и дело падая в снег, бойцы подхватывались и шагали дальше — все быстрее. А сквозь ложбину уже потянулись щупальца тумана. Развалины заставы почти пропали в дымке, авангард Зуба тоже входил в нее.
— Весельчак, скачи к сержанту. Скажи: пусть ставит молодчиков на левый фланг и готовится к боковому удару.
— Угу, — буркнул вестовой и умчал. За время, проведенное с Джо, он неплохо научился ездить верхом. Еще — различать, когда можно трепаться, а когда — молчать и делать дело.
Первая стрела прилетела, когда до леса осталась сотня ярдов. Попала в плечо какому-то парню, он ахнул от боли. В напряженной тишине вышло громко и страшно — хлесткий посвист, людской крик. Тут же новые стрелы полетели в отряд. Кто-то упал, кто-то захрипел пробитым горлом…
— Назад? — спросил пивовар.
— Еще чего! В атаку!
Джо выхватил меч и заорал со всей силой легких, перекрывая стоны раненых:
— Вперрред, братцы! В атаку-уу!
То был единственный шанс, и Джо, хоть и не полководец, знал это наверняка. Если дать людям время, они осознают свой страх, дрогнут под обстрелом — и побегут. Тогда уже не остановить. Но пока еще не поняли опасности, не прочуяли, как близка смерть, — вперед, в атаку, в бой!
— В атаку, братцы!!!
Он стеганул коня, за ним — Бродяга. Следом Лосось и Билли, за ними — все. Стрелы свистели из-за деревьев. Лучников едва было видно в лесном сумраке, и стрел не различить. Только посвисты — и крики. Но туман уже дотянулся и сюда. Дымка прикрыла пехоту. Невидимость — лучший щит на свете!
Влетая на опушку, Джо четко услышал чужой приказ:
— Отступаем!
— Бегут, гады! — заорал он своим. — За ними! Лови дичь!
Меж деревьев замелькали фигуры врагов. Кто-то еще становился на колено и выпускал последние стрелы, большинство уже бежали. Джо легко нагонял их, Бродяга тоже не отставал.
— Не насмерть, — крикнул Джо. — Вспомни Салема!
— Помню!..
Он обрушил меч плашмя на спину первого лучника, булава Бродяги опрокинула второго. Они понеслись вдоль просеки, сшибая и сминая врагов, но стараясь щадить. Разбитые суставы, сломанные руки и ребра — но не дыры в груди, не срубленные головы. Лучники бросились врассыпную, веером, но парни капрала Билли были тут как тут. Всякий, кто ушел от конников, попадался пехотинцам. В считанные минуты стрелков переловили, оглушили, скрутили.
— Победа?.. — осторожно спросил Билли.
Эх, если бы!
Весельчак с криком влетел на опушку:
— Зуб и сержант в беде! Конница атакует с фланга!
— Сколько конницы?
— Не видно ж ни черта! На слух — много!..
— Тихо! — рявкнул Джо. — Все черти — тихо!!!
Когда люди умолкли, стал слышен звук. Справа, за четверть мили — где Зуб и сержант. Низкий тяжелый пульсирующий гул. Если хоть раз встречал конную атаку — ты ни с чем его не спутаешь!
— Тьма сожри… Мать честная!..
Джо разорвался на две половины. Бежать, спасать! Нет, стоять. Сколько там всадников? Не знаем — рота или целый полк. В какой броне, с каким оружием? Не знаем! Может, дублеты и палаши, а может — полный доспех и рыцарские копья! Если там рыцари, отряд Джоакина ничего не сделает, просто ляжет под копыта! Но что тогда? Отступать? Это смертный приговор для сержанта и Зуба. Они-то не смогут отступить — не зря же враги изрыли дорогу! Застава — ловушка. Застава — наковальня, а всадники, спрятанные в лесу, — молот. Сейчас он падает на головы зубовых мещан. Две тысячи человек…
— Слушай меня, люди Салема! — Джо привстал в стременах. — Наши друзья, наши братья — в беде! Их атакуют и убивают. Только мы можем спасти! Враг — на конях, и в этом его сила. Но мы ударим в тыл — и в этом наша сила! Туман скроет нас — в этом тоже наша сила! Невидимость — лучший щит, и мы пойдем тихо. Задача очень простая. Видишь в тумане конский зад — коли вилами! Видишь вражеский шлем — бей цепом! Вот и все, ничего сложного! Все равно, что молотить пшеницу!
Многие рассмеялись, и напряжение спало. Джоакин двинулся сквозь лес, указывая дорогу. Он скрыл от соратников то, что сам прекрасно понимал. Чтобы ударить врагу в спину, его нужно догнать. А это возможно лишь в том случае, если Зуб и сержант отобьют первую конную атаку. Если не отобьют, враги втопчут их в землю, развернутся и встретят грудью отряд Джоакина. Тогда — все. Лопатки. Земелька.
Сквозь шелест листвы и шорох дружеских шагов он слушал звуки атаки. Конский гул удалялся — становился ниже и тише, словно тонул в тумане. Звон металла прорезал его, как вспышка молнии. Ржание, вопли, треск щитов. Всадники ударили в шеренгу — что будет? Выстоят наши?.. Или дрогнут?.. Люди шагали в сумерках, слушая этот грозный оркестр. Не смели вздохнуть лишний раз, чтоб не пропустить ни ноты. Звон, крики, треск, деревянный стук… Но гул копыт — он… кажется… да, точно! Исчез! Конница увязла, не пробив шеренги!
Тогда они вышли из леса — и увидели много шлемов, много задов. Не конских, человеческих. Вражеская пехота шла позади всадников, чтобы ворваться в пробитую ими брешь. Вот на эту пехоту из тумана, из лесного сумрака обрушился отряд Джо.
То было красиво. Прежний Джоакин оценил бы. Неопытные парни без клинков и доспехов, только с вилами да цепами, выбегали из лесу, видели врага — и начинали кричать. Лучше бы тихо, но никак не удержаться!
— Р-ррраааа! Бее-ееей!
Воины врага — щитовые, кольчужные, с копьями — оборачивались на крик. И видели бешеных вопящих призраков, что возникали из дымки!.. Видишь шлем — бей цепом. Видишь зад — коли вилами! Задов было очень много. Шлемов — тоже. Были еще острые копья и квадратные щиты, и кинжалы… Но меньше, чем беззащитных задов!
Офицеры врага орали:
— Стройся! Шеренгой!.. Квадратом!.. Стр-рройся!..
Но крестьяне набегали слишком быстро, и враг не успевал сомкнуть щиты. Шеренги ломались на куски, рушились, таяли. Много цепов, много вил!
Джоакин множество раз бывал в мелких потасовках, и никогда — в настоящей большой битве. Сегодня он впервые увидал этот миг: перелом. Еще не так много пролилось крови, еще много воинов на ногах, оба войска еще могут сражаться… Но одно дрогнуло. Потеряло веру в победу, поддалось панике — и тут же рассыпалось. Была армия врага — стало множество испуганных бегущих человечков. Секунду назад еще жаждали победы, а теперь — лишь бы спасти свою жизнь. Лишь бы спастись!..
Но миг торжества был коротким. Скоро Джо понял, что и его отряд рассыпается на части. Крестьяне поддались азарту и кинулись в погоню. Враг бежал врассыпную, вот и крестьяне мчались в разные стороны, беспорядочными группками. То целая дюжина преследовала одного пехотинца, то двое-трое крестьян с дикими воплями гнали целый десяток врагов…
— Не преследовать! — заорал Джо. — Стой! Собраться! Построиться! Впереди конница!
Где там! Увлеченные погоней, пьяные от вкуса победы, крестьяне ничего не слышали.
— Билли! Лосось!..
Лосось где-то пропал, капрал Билли отозвался:
— Тут я.
— Мы в опасности! Сейчас опомнится вражеская конница и задаст жару!
— Угу.
— Помоги построить людей!
— Пробовал уже… — без особой надежды Билли заорал: — Стоять! Стройся в шеренги! Стойте, козлы безрогие!
Джоакин в отчаянии вертел головой. Крестьяне метались, как рой мух. Кто-то уже начал собирать трофеи, кто-то гнался за врагом, кто-то запутался в тумане и носился по кругу. Джо, Билли, Бродяга и Весельчак образовывали единственный островок порядка. Меж тем шум битвы у заставы начал стихать: вражеские всадники поняли, что им зашли в тыл. Сейчас развернутся и ударят!..
Вдруг Весельчак прокашлялся, приложил ладонь к горлу и пронзительно заорал:
— Я вижу святую Глорию! Заступница пришла! Я вижу Праматерь!
Придурковато радостный ор не напоминал ни вопли умирающих, ни кровожадные крики победителей. Он выделился контрастом, и многие стали оглядываться:
— Что?.. Где?..
— Святая Глория! Вот она, прямо здесь! Заступница передо мной!
Весельчак орал, и крестьяне, забыв про погоню и трофеи, собирались вокруг него.
— Где Заступница? Где? Покажи! Да где же?!
Джоакин хлопнул друга по плечу:
— Все, довольно.
Набрал грудью побольше воздуха, взмахнул мечом:
— Стррройся! В шесть шеррренг! Лицом — туда, правым плечом — ко мне. Кавалерия атакует! Стррройся!
Когда спустя пять минут налетела конница, они были готовы. Учения сержанта Доджа не прошли даром: построились быстро и четко. Три первых шеренги — плотные, плечом к плечу, ощетинившись копьями и вилами, прикрывшись трофейными щитами. Три задних ряда — жидкие, с просветами в пару шагов, вооруженные только цепами. Всадники нахлынули волной — и промяли три первых шеренги. Многих крестьян сшибли с ног, кого-то растоптали, кого-то зарубили. Но потеряли скорость, и тогда вступили в дело три задних ряда. Цеп хорош не только молотить пшеницу, сбить всадника с коня — тоже подойдет. Один хороший взмах — и всадник катится по земле. Даже щит не спасет — цепь обогнет его, груз залетит за щит и достанет врага. А проще всего — бей по голени. Поножи не спасут от цепа, всадник со сломанной костью — уже не боец…
То была легкая конница, а не рыцарская, да еще ослабленная схваткой с полком Зуба. Что не умаляет заслуги: отряд Джоакина бился на славу. Не слишком умело, зато слаженно, горячо, храбро. Враг отступил, бросив на поле полсотни убитых и две сотни раненых. Крестьяне потеряли примерно столько же. Для боя против конницы это была знатная победа!
Застава сдалась утром.
Не Зуб, а Бродяга вышел на переговоры со стрелками.
— Мы — люди Салема из Саммерсвита. Мы никому не желаем зла. Мы пытались сказать это вчера, когда на нас напала ваша конница. Теперь ее нет. Кто остался жив, сбежал. Вы — одни. И мы все еще не желаем вам зла… пока никто из вас не спустил тетиву.
Они раскрыли ворота и вышли. Салем поговорил с командиром стрелков заставы и командиром вражеской пехоты, которого ночью взял в плен Лосось. Оба не стали скрывать: их послали, чтобы заманить в ловушку и разгромить повстанцев. Как? Испортить дорогу, усложнить спуск к заставе, чтобы бунтари подошли к стене только под вечер. Тогда ляжет туман, и повстанцы не заметят, как из лесу выйдет доселе спрятанная конница и пехота. Фланговый удар застанет врасплох, голова войска Салема будет уничтожена. Потом уже можно заняться обозами.
Кто такие эти воины? Стрелки — стража налогового министерства; пехотинцы и всадники — две наемных бригады. Все винили в поражении друг друга. Арбалетчики должны были выйти из-за стены и обстрелять бунтарей — тогда бы атака кавалерии достигла успеха. Пехотинцы должны были маршировать быстрее, конница — биться упорно, а не бежать при первых трудностях… Наемники не могли признать, что причина их разгрома — стойкость и храбрость бунтарей, и ум крестьянских вожаков.
Кто их послал? Нет, не императрица. Министр налогов и сборов Дрейфус Борн. Он выделил отряд налоговой стражи, он же заплатил наемникам.
— Ее величество ничего не знает, — кивнул Салем так, будто и не сомневался в этом. — Мы должны ее увидеть и рассказать.
Наемничьи командиры снисходительно хмыкнули, но Салем не ответил на издевку. Он отпустил и стрелков, и всех пленных из пехоты и всадников. Даже дал им несколько телег для перевозки раненых. Поставил лишь два условия. Пленные должны отдать все деньги, что имеют при себе, — они пойдут на пищу для голодных. А вернувшись в столицу, должны рассказать, что Салем из Саммерсвита никому не желает зла и хочет лишь поговорить с герцогом и владычицей о честных налогах. Дав обещание, пленные ушли.
Зуб получил рану в вечернем бою. Она не была опасна, но лекарю пришлось повозиться, накладывая швы. Теперь Зуб носил руку на перевязи, словно особый знак отличия. Около него неотлучно были писарь, сержант и пара молодчиков. Рука Додж не скрывал уважения к зубному лекарю.
— А, Дезертир!.. Видел бы ты Зуба во вчерашней баталии! Он проявил себя как настоящий генерал! Как выскочила из тумана кавалерия — мещане сразу в штаны наложили, хотели бежать. Но Зуб им: «Стоять, сучьи дети! Стоять на месте, куры! Вон селюки стоят (это он про моих молодчиков), а вы что, хуже?! Кто побежит, тот помрет курицей! Копье в спину — и поминай!» Скакал меж рядов, кричал, махал копьем, а на него рубаху привязал — вроде как знамя. Одному парню, что струсил, заехал в морду и с ног сбил! Кричал: «Я сам вас в землю зарою, если не устоите!» И все верили, что таки закопает. Да, Дезертир, Зуб не просто какой-то горожанишка. Зуб — прирожденный генерал!
С точки зрения сержанта, участие Джоакина с Бродягой было минимальным. Главную силу врага — конницу — сломил полк Зуба, а Джо только прищемил хвост тыловым отрядам. Прежний Джо стал бы горячо спорить, а потом обиделся. Нынешнему почему-то было наплевать. Даже смешно делалось от того, как бахвалились сержант и зубной лекарь.
— Генерал Зуб! Разрешите доложить. Войско празднует вашу победу!
— Никак нет, майор Додж. Не мою, а нашу! Твои молодчики — орлы! Еще одна такая битва — получишь чин полковника!
— Благодарю за доверие, генерал! Не подведу!
Детишки, право слово…
А вот Салем отметил заслуги Джоакина. Позвал пройтись вдвоем, забрели в лес, подальше от шума и гама. Крестьянин почесал бороду, думая, как подступиться к разговору.
— Вот что, Трехпалый… Не знаю, как сказать. Ты пойми, я — простой мужик, этикетов не знаю. Потому, если что, не серчай… Словом, я тебя благодарю. Очень-очень, от всей души.
Неловко и стыдно было ему, мужику, хвалить дворянина. Ладно, почти дворянина. Высший должен хвалить низшего, не наоборот. И все же Салем продолжал:
— Ты, Трехпалый, зарекся, что не будешь воевать. Но как пришла беда, отказался от своего слова и сразился, и спас много хороших людей. Иные считают, что слово должно быть — кремень, а кто нарушил, тот слабак. Но я думаю: слово словом, честь честью, а жизни человеческие — это главное. Правда?.. Ты нарушил слово, но спас очень многих. И я тебя больше уважаю, чем всякого, кто свое слово держит.
Джо кивнул:
— Благодарю тебя, Салем.
— Это я бы хотел тебя как-то отблагодарить. Но не имею ничего, беден… Кончится наш поход, если будем живы, приезжай ко мне в Саммерсвит. У нас красотень — в мире не сыщешь! Сядешь у избы лицом на Ханай — никуда идти не захочешь, только сидеть и любоваться! Я тебя медом угощу — сосед мой, Понш, пасеку держит. А другой сосед — Марик — делает настойку. Возьмем пинты две, на рыбалку пойдем. У нас и щучку поймать можно, ежели с умением!.. А захочешь — невесту тебе разыщу. Все знают: самые лучшие девки — в селах над Ханаем! Ладные, пригожие, работящие — в каком городе таких найдешь?! Словом, приезжай, не пожалеешь… Если живы будем.
— Приеду, да. Спасибо тебе, Салем.
Они помолчали какое-то время, неспешно шагая вдоль просеки.
— Как думаешь, — спросил вождь, — что-то у нас получится? Дойдем до столицы?
— Я никогда не слыхал, чтоб у министров были большие армии. Они же не лорды. Если против нас один только министр налогов, то, думаю, справимся.
— А в столице — как оно будет?.. В смысле, выслушает нас императрица? Или встретит железом?
— Не знаю, — ответил Джо. — И хотел бы тебя обнадежить, да ничего про владычицу не знаю. В жизни не видал.
— А герцога Лабелина?
— Его тоже нет…
Джоакин помедлил.
— Видел герцога Ориджина. Служил ему.
— Да ну! И как? Что за человек?!
— Однажды я пришел к нему с предложением… Дурацким, если подумать. И хвалился я, как петух, и о глупости просил. Герцог потом бросил меня в яму. Но прежде внимательно выслушал.
— И то хорошо. Мы ведь большего не просим: пускай внимательно выслушают и поймут. А там уж пусть великие решают, как правильно. Верно я говорю?
Знал бы ты, что за люди эти «великие». Видел бы, сколько в них гордыни, чванства, равнодушия, жестокости… Но вслух Джо сказал:
— Верно, Салем.
— А еще Зуб… — сказал вождь. — Мы с тобой ему не очень-то доверяли. Но, видно, ошиблись, да? Он оказался смелый человек и хороший. Рискнул собой ради общего дела.
— К нему приходит очень много горожан, — сказал Джо. — Пока идем по Землям Короны, к нам присоединяются тысячи мещан и только сотни — крестьян. А мещане тянутся к Зубу — умеет он их уважить.
— Ну, и хорошо! Чем больше людей придет в столицу — тем вернее нас выслушают. Правда?..
— Да, Салем, но чем больше людей у Зуба, тем меньше твоей власти над войском. Его полки уже почти сравнялись по числу с твоими.
Крестьянин фыркнул:
— Будто я хочу этой власти! Она мне — как жернов на шее! Пускай Зуб хоть всю забирает, лишь бы никому не делал зла.
— Сержант Додж зовет его генералом. А Зуб Доджа в ответ — майором.
— Шутят, наверное.
— Да…
Они вышли на поляну и замерли, увидев чудо. Целая сотня цветов! Кончается февраль, снег еще лежит островками. Там сугроб, и там, и там — а здесь цветы! Пробились сквозь землю, не испугались ни холода, ни сапогов вчерашней пехоты. Подснежники…
Улыбка озарила простое лицо Салема.
— Цветы надежды! Мать говорила: найти подснежник — к счастью. А тут целая поляна!
Он сорвал один, положил на ладонь.
— Я придумал, Трехпалый. Скажу сотникам: пусть каждый привяжет к копью цветок. Все, кто нас увидит, будут знать: мы — мирные люди. Мы за добро, за счастье, за надежду. Коль уж хотят называть нас повстанцами, то будем Восстанием Подснежников.