Стенные часы имели форму имперской золотой монеты, увеличенной раз в двадцать. Цифры выгравированы безумно витиеватым шрифтом — пока прочтешь, сломаешь глаз. Легче угадывать время по положению стрелок, чем по цифрам. В данный момент часовая стрелка смотрела вниз и чуть влево, вдоль острия Священного Эфеса, нарисованного на циферблате. Это значит, около шести. Минутная же торчала вправо между гардой и рукоятью кинжала — стало быть, шесть-пятнадцать. Со щелчком, способным напугать ворону, минутная перескочила на деление ближе к гарде. Шесть-шестнадцать. Осталось сорок четыре минуты.
Мортимер опустил нос к учетной книге. Послюнявив карандаш, обвел очередные пять чисел. Аккуратно просуммировал их на счетах, дважды проверил результат. Костяшки счетов издавали мягкий уверенный стук. Мортимер подвел под числами черту, вписал промежуточный итог. Обвел следующие пять, встряхнул счеты, сбивая костяшки на ноль. Глянул на часы.
Мортимер служил младшим приказчиком в отделении банка Шейланда в городе Кристал Фолл. Пять лет назад, когда он впервые занял свое рабочее место, начальник отделения так описал Мортимеру его обязанности: «Клиент хочет купить вексель — пишешь имя, титул и сумму в книгу, ведешь клиента в кассу. Клиент хочет сдать вексель — имя, титул и сумму в книгу, клиента в кассу. Клиент хочет переслать деньги — два имени, два титула, одну сумму в книгу, клиента в кассу. В конце дня подводишь итог». Как вскоре убедился Мортимер, такая должностная инструкция имела существенный дефект. В ней не упоминалась главная задача Мортимера: лебезить. Что бы он ни делал — выдавал или принимал вексель, вел ли клиента в кассу, записывал ли имя или сдавал начальнику отчет за день — лебезить следовало всегда. Передо всеми без исключения. Заискивающе вскакивать при виде любого клиента, горбиться в полупоклоне, звать «милордом» каждого хрыча, переступившего порог банка. Обо всем милостиво просить: «Милостиво прошу вас, милорд, не трясти шапкой над книгой учета. С шапки, изволите видеть, сыплется снежок». За все просить прощения: «Прошу прощения, милорд, что задержу вас на одну минутку и запишу ваше высокочтимое имя»… Перед начальником, разумеется, стоило лебезить с двойным усердием. Тут просто невозможно было переборщить. «Не желаете ли чайку, милорд? Ох, вы уже уходите! Простите, что я сразу не догадался! Прикажете мой дневной отчет? Смиренно извиняюсь, но он еще не готов, ведь только полдень… Сию же секунду все подсчитаю! Простите, что вы сказали, милорд? Вашу шубу?.. Разумеется, сию минуточку принесу! Вашу шубу и мой отчет, с великим удовольствием!..» Как ни странно, лебезить следовало даже перед громилами Баком и Хердом, и теми двумя другими баранами, что дежурят в кассовом зале. Все четверо были тупы, безграмотны, и не отличали вексель от носового платка, но вполне могли пересчитать Мортимеру все ребра (в чем он убедился на практике в первый же месяц работы). Милорд-начальник не поспешил вступиться за Мортимера: «Сам виноват! Учись вежливости! Вежливость — твое второе имя. А первое — точность. Где отчет за день?! Почему не сведен итог?!»
Часы оглушительно щелкнули, и минутная стрелка сползла ниже гарды Священного Эфеса, к похожей на осьминога пятерке. Осталось чуть больше получаса до закрытия отделения. Дома Мортимера ждала жена с двумя малышами. Жена свирепела, если Мортимер задерживался хоть на десять минут. «Где тебя носит?! Хоть знаешь, как тяжело мне приходится? Джода нужно накормить и искупать, а Лиза вот-вот проснется и задаст жару! Я что, должна одна со всем справляться?!» К счастью, много лет назад Мортимер предпринял весь дальновидный маневр: убедил жену, что отделение закрывается не в семь часов пополудни, а в восемь. Так между моментом, когда он сбегал со службы, и тем, когда с головой нырял в кипящий домашний котел, образовался зазор в один час. Мортимер проводил его на пару со вторым приказчиком, Хагеном, в ближайшей пивной. За кружкой самого легкого (чтобы жена не унюхала) эля они отдавались единственному приятному занятию за день: смеялись над клиентами.
Стоило отработать пять лет, чтобы уяснить одну истину: клиенты — всегда идиоты. Купцы, лорды, офицеры, судьи, цеховые старшины — все порют несусветную чушь, когда речь заходит о банковском деле. Хаген с Мортимером собирали одну на двоих коллекцию: галерею клиентского идиотизма. Тот принес обменять оторванную половину векселя: «Целый вексель — десять елен. Вот и дайте мне пять монет за половинку!» Этот не мог понять, что такое бумага на предъявителя: «Какого еще предводителя?! Я — предводитель мастеров-краснодеревщиков! Пишите на мое имя, тьма сожри!» Та дамочка хотела сдать в банк золотые серьги: «Я еду в Маренго, можете вы понять или нет? В дороге опасно! Я не хочу, чтобы меня ограбили! Отдаю вам серьги, а в Маренго зайду в отделение и получу их обратно. Как — нельзя? Как — только деньги? Серьги — то же золото!» Мортимер и Хаген со смехом перебирали экспонаты коллекции, любовались ими, стирали пыль. «А помнишь полковника? Дайте мне в долг под честь полка!.. А купчину из Литленда? Я вам чай в залог оставлю! Вы же пьете чай!.. А священника? Хочу положить пожертвования под процент! Пускай жертвуют к вам в банк, а я, значить, с процентом…» Между семью и восемью вечера два младших приказчика были абсолютно уверены, что именно они — умнейшие люди на земле. Несомненно, то было лучшее время суток.
Часы показывали шесть часов тридцать пять минут, когда в отделение зашел один тип. Его широкополая шляпа была вся облеплена снегом. Странно, как до сих пор уши не обморозил: в такую погоду — и в летней шляпе! Поля отбрасывали густую тень, и лица типа было не различить, лишь выдавался носик торчком да блестели круглые стекляшки очков.
— Апчхи! — сказал тип.
— Чего изволите, милорд? — подхватились разом Хаген и Мортимер.
— Изволю… апчхи!
— Горячего чайку, милорд?
— А… а… а… — он несколько раз судорожно вдохнул, яростно шморгнул, но так и не разразился новым чихом. — А, черт… Деньги отправить хочу. В Клык Медведя. Можно?
— Да, милорд, несомненно, милорд!
Хаген обежал свой громадный стол и услужливо подсунул кресло под задницу типа. Украдкой подмигнул Мортимеру: я, мол, быстренько его обработаю, а ты своди отчет. Мортимер застучал костяшками счетов. Какой же приятный звук! Прям душа расслабляется!
Но спустя пару минут колокольчик на двери снова звякнул. Теперь уж была очередь Мортимера. Он шустро черкнул на полях промежуточный результат и вскочил навстречу клиентам:
— Чего изволите, милорд… и миледи?
В зал вступили двое. На кого-кого, а на лорда и леди они не походили совершенно. Мужчина тащил на себе безразмерную шубу из меха белой лисы и высоченную шапку с ушами; меховые унты оставляли мокрые следы. Так станет одеваться лишь исконный южанин, выехавший из Шиммери зимой и уверенный, что в любой другой земле без пуда меха на плечах непременно замерзнет насмерть. Подойдя к Мортимеру, он скинул с головы шапку, смахнул снежинки с бровей, распахнул шубу.
— Холодно у вас, на севере.
— Простите, милорд, премного извиняюсь, милорд, но Альмера — центральное герцогство, не северное…
— Ах, милейший, для нас, детей солнца, все северней Мелоранжа — уже север. Верно, дорогая?
— Ненавижу снег, — буркнула женщина, сбрасывая капюшон плаща.
Итак, они оба обнажили головы, а Мортимер, наконец, разогнулся и позволил себе глянуть в лица клиентов. Странные были лица. Мужчина — обветренный, как моряк, лукавый, как торгаш, и худой, как бродячий актер. Пожалуй, шиммерийский купчина из не особо удачливых. А вот женщина никак не походила на южанку. Кожа смуглая и грубая, измученная солнцем; морщины у глаз жесткие, злые, а сами глаза… Мортимера пробрал холодок от ее взгляда. Он поспешил отвернуться и скрыл замешательство тем, что подвинул женщине кресло.
— Миледи, прошу…
— Садись, любимый.
Мужчина уселся, женщина осталась стоять за его плечом. Было в ее позе что-то от ручного зверя.
— Милейший, — сказал южанин, распахнув пошире шубу, — как же хорошо у вас натоплено! К чести вашего банка заверяю: едва вошел, я почувствовал себя как дома.
— Я польщен, милорд! Оставайтесь у нас, сколько пожелает ваша душа! — поклонился Мортимер и мельком бросил взгляд на часы. Хорошо бы справиться за двадцать минут.
— О, с огромным удовольствием, любезный. Знали бы вы, как неприятно нам будет выйти обратно в метель. Мы ждем этого неизбежного мига с содроганием сердца. Верно, сладкая моя?
— Зима — мерзость. Ненавижу земли, где бывает зима.
— Ну-ну-ну, невежливо говорить так! Не расстраивай радушных хозяев!
Южанин хлопнул женщину по бедру, и она виновато опустила глаза. Вдруг Мортимера прошибло: так вот в чем дело! Она — его рабыня! Покупная пленница с Запада! Он же из Шиммери, там часто такое случается.
Мортимер не понял, что именно потрясло его больше: беззастенчивость южанина, привезшего с собою рабыню, или сама возможность. Подумать только: бывает же так, чтобы мужчина беспрекословно повелевал своей женщиной! Вот уж кому не приходится спешить домой к восьми-двадцати, выслушивать вопли жены и подтирать задницы младенцам. Да знает ли он, как ему повезло?!
— Милейший мой, не обижайтесь на Шарлотту — очень нерадивые люди обучали ее манерам. Позвольте мне замять ее бестактность, перейдя к сути дела. Мы хотели бы обналичить… ведь так говорится, да?.. обналичить вексель на предъявителя.
Мортимер уважительно кивнул:
— Вы совершенно правы, милорд. В простонародье говорят «обменять», но меж деловыми людьми бытует слово «обналичить». Милостиво прошу вас: позвольте взглянуть на вексель.
— Всенепременно.
Южанин скинул шубу на спинку кресла и извлек ценную бумагу из нагрудного кармана жилетки. Мортимер развернул вексель на двадцать эфесов, выписанный фарвейским отделением банка. Краем глаза он отметил, как удивленно уставилась на вексель рабыня.
— Любимый, — сказала она вполголоса, — ты говорил, мы зайдем в банк и возьмем денег.
— Луна моя, я никогда не отказываюсь от своих слов. Первое уже сделано: в банк мы зашли. А теперь милейший приказчик выдаст нам двадцать золотых эфесов.
— Двадцать золотых?! — ахнула рабыня. — Ты же вчера говорил, что не имеешь ни елены!
— И я сказал истинную правду: ни одной елены у меня нет. Лишь дюжина агаток да вексель на двадцать эфесов.
— Вот эта бумажка стоит двадцать золотых?!
Южанин зашипел на нее:
— Говори тише, сладкая. Не отвлекай уважаемого сударя от работы. Ему требуется переписать в книгу все цифры с векселя.
Мортимер спохватился: действительно, черт, надо же записать в книгу! Он так увлекся грезами о власти над женщиной, что чуть не позабыл службу. Обмакнул перо в чернильницу и принялся скрипеть по бумаге, а рабыня повторила свой вопрос шепотом:
— Бумашшка стоит дваццать золотых?..
— Верно, моя сладость.
— И вчера она уже была у тебя?
— Ну подумай сама: откуда бы ей взяться ночью?
— Вчера на рынке, когда я просила тебя купить мне шубу, чтобы я не мерзла от идовой метели, бумажка была у тебя в кармане? Любимый, я просила самую простенькую шубку, помнишь? Она стоила всего три елены, а ты сказал, что не имеешь ни одной…
— Сладость моя, к чему ты клонишь? Уж не хочешь ли намекнуть, что я — я! — пожалел для тебя — для тебя! — три жалкие елены? Твои слова вонзаются мне в сердце, как отравленные стрелы! Останься на всем свете одна-единственная краюха хлеба и один последний глоток вина — я отдал бы их тебе! Да только скажи, и я порву эти двадцать эфесов и швырну тебе под ноги!
Южанин дернулся за векселем, рабыня вовремя придержала его за плечо.
— Я не хочу, чтобы ты порвал. Хочу шубку за три елены.
— Моя сладкая, я начинаю терять терпение! Едва мы получим деньги, как сразу же пойдем на рынок и купим целую телегу шуб! Я просто закопаю тебя в них! Ты будешь сходить с ума от жары и умолять, чтобы я продал хоть половину!
— Когда мы выйдем из банка, рынок будет закрыт, — отметила рабыня.
— Женщина! — рыкнул южанин.
— Прости, любимый, — она кротко опустила глаза.
Мортимер кашлем привлек к себе внимание. До семи оставалась четверть часа. Чертовски хотелось все сделать поскорее.
— Милорд, будьте так добры, назовите свое имя.
— Славный Ней-Луккум из Оркады. А мою спутницу зовут Шарлотта, она из того же города.
— Простите, милорд, я потрачу минутку, чтобы записать это… Вот так… Скажите, будьте любезны, вы обналичите всю сумму или часть?
— Все двадцать эфесов и ни агаткой меньше! Как вы могли убедиться, мне предстоит купить целую телегу лучших мехов!
— Только одну шубку… — жалобно шепнула рабыня.
— Милорд, с вашего позволения, банк удержит одну двадцатую с суммы. Вы получите девятнадцать эфесов. Будьте так добры, напишите вот здесь свое имя в знак согласия.
— Всенепременно…
— Согласия с чем? — сверкнула глазами рабыня.
— С тем, миледи, что банк удержит одну двадцатую часть…
— А одна двадцатая — это сколько?.. — Западница нахмурилась, подсчитывая в уме.
— Один золотой эфес, миледи, — помог Мортимер.
— То есть, ты заберешь себе один наш золотой эфес?
— Не я, миледи, а банк. Но, прошу прощения, да, банк возьмет.
— А за что?
— С позволения миледи, за услуги.
— За какие такие услуги? — рабыня резко подалась вперед. — Ответь мне! Ты возьмешь один золотой — за что? За то, что записал имя моего любимого в свою книгу? Или за то, что подал нам кресло?! Да если хочешь знать, за один золотой ты должен целый месяц двигать кресла!
— Ну-ну, сладость моя, это все по праву, — южанин погладил ее по бедру, но не успокоил.
— По какому праву? Он отбирает у нас золотой просто потому, что умеет писать?! Да за такие барыши я сама научусь писать! Клянусь — завтра сяду и к послезавтрему научусь! Но только я ни разу не слыхала, чтобы писарь получал золотой за минуту работы!
— Миледи, — пробубнил Мортимер, — прошу прощения, но так полагается с точки зрения банковского дела. Банк удерживает одну двадцатую с суммы, которую выдает по векселю. Этим гарантируется надежность финансовых услуг. Таковы правила, миледи.
— Слышишь, луна моя: таковы правила.
Южанин вновь потянулся подписать, но рабыня выдернула у него перо.
— Я знаю только одно правило: никто не смеет обманывать моего любимого! Всякому, кто попытается, я выцарапаю глаза!
— Миледи, не я установил правила…
— А кто?
Мыслишка мелькнула у Мортимера, и он ляпнул:
— Начальник отделения.
— Начальник?.. Зови сюда, поговорю с ним!
— Ну-ну, сладкая, не стоит…
— Зови!
Мортимер вскочил из-за стола и подбежал к двери начальственного кабинета. Краем глаза успел заметить, как ухмыляются его затруднению громилы-охранники, а Хаген бешено скрипит пером под диктовку типа в шляпе.
— Чего тебе? — рявкнул начальник, вскидываясь.
— Изволите видеть, милорд…
Мортимер спешно изложил суть проблемы.
— Какая чушь! Разберись сам.
— Простите, милорд, но клиенты очень желают видеть вас. Исключительно крайне настаивают.
— Гр-рм.
Начальник грузно поднялся с места, одернул сюртук и с важностью галеона выплыл в зал.
— В чем затруднение, милорды? — осведомился он, с высоты положения озирая сидящего южанина.
— Никакого затруднения, любезный! Прошу простить нас за беспокойство. Моя дорогая не очень хорошо понимает в банковском деле…
— Зато понимаю в людях, — обиженно буркнула рабыня. — Это прохвосты, они хотят тебя обжулить.
— Грррм. Сейчас, господа, мы проследуем в кассу, где вам в точности выплатят причитающуюся вам сумму. Я лично прослежу, чтобы, за вычетом положенного процента, каждая агатка была вами получена и подсчитана. Это вас удовлетворит?
Видимо, рабыня не уловила значения слов «за вычетом процента» — и согласно кивнула. Южанин всплеснул ладонями:
— Разумеется, удовлетворит! Всенепременно! Вы говорите, проследуем в кассу?
— За мной, господа.
Начальник величественно развернулся кормой к клиентам и взял курс на кассовый зал. Южанин зашагал следом, бросив в кресле свою громадную шубу. Верная рабыня не отставала, а Мортимер глядел ей в затылок. Коротко стриженные рыжие волосы женщины стояли торчком, как шерсть на кошачьем загривке.
В кассовом зале оба громилы встрепенулись и вытянулись при виде начальника. Кроме пары мордоворотов, которых Мортимер давно уже привык считать частью меблировки, в зале имелась пара стульев и узкая полочка, прикрученная к дальней стене. На полочке стояла масляная лампа и шкатулка с цилиндрическими выемками — складывать монеты при счете. Над полочкой зияло оконце в самую сокровенную комнату банка — кассу. За оконцем встрепенулся кассир, поправил форменную фуражку с кокардой, распахнул решетчатую форточку.
— Чем могу служить, милорд начальник?
— Выдай по векселю…
— Сию минуту!
— Позвольте вексель, — начальник протянул руку южанину, и тот вложил в ладонь бумагу:
— Всенепременно.
Начальник повернулся к оконцу и сунул кассиру вексель. На одну секунду взгляды Мортимера, начальника и кассира скрестились на размашисто выписанных словах: «Двадцать золотых эфесов».
За эту секунду произошло несколько событий.
Рабыня скинула с плеч плащ. Он еще падал, а Мортимер все еще глядел на вексель, когда она обеими руками сорвала с пояса и метнула два ножа. Один вошел в глаз громиле слева, второй — в шею громилы справа. Южанин ударил кулаком в точку между животом и грудью начальника, и тот захрипел, тщетно пытаясь глотнуть воздуха. А южанин сунул руку в оконце — Мортимер все еще глядел на вексель! — поймал кассира за кадык, подтащил к форточке и прижал к шее короткий нож.
От Мелоранжа идут четыре дороги. Три из них были для Спутников закрыты.
На юг — в стан орды — считай, прямиком в пыль. На восток — в джунгли, вотчину ползунов — тоже смерть, лишь менее расторопная. На западе — Пастушьи Луга, священные земли для всякого шавана, именно туда и устремится погоня. Остался один путь: на северо-запад, вдоль берегов Крайнего Моря, в герцогство Надежда. Туда и повел Чару Неймир, пока разъяренные всадники погони мчались на запад.
— Надежда?.. — спросила Чара, когда нашлось время отдышаться. — Что нам там делать?
— Как — что? Снимать!
Есть три достойных дела для шавана: водить, воевать и снимать. Водить — значит, держать стада и табуны, кочевать с ними, охранять от налетов. Воевать — собраться всем вместе и дружно бить врагов Запада. А снимать — значит, брать у других то, что они не смогли защитить. Говоря имперским языком, грабить.
— А есть что снимать в Надежде? — уточнила Чара.
Она изъездила Степь вдоль и поперек, но редко бывала восточнее Холливела, и никогда о том не жалела. Что может быть хорошего за краем Степи?..
Неймир рассмеялся в ответ. Он нанимался на службу в четырех разных землях, и слаще всего было именно в Надежде. Платили щедро, кормили жирно, то и дело награждали за успехи. Только такая темень, как Чара, может не знать: лорды Надежды купаются в золоте!
Предстояло проехать полсотни миль, времени имелось вдосталь, и Неймир рассказал легенду.
Тысячу лет назад решили боги узнать, где на свете людям живется хуже всего. Зачаровали они гигантского золотого орла и послали летать надо всеми землями, и сквозь его зрачки стали смотреть на людей, выбирая самых бедных и несчастных. Много тягот человеческих они увидели. В лесах Нортвуда охотники замерзали живьем; крестьяне Южного Пути ломали хребты на лордских полях; шахтеры Кристальных Гор сутками не видели света; горожане Фаунтерры тысячами гибли от мора. Но нигде не увидели боги такой кромешной нищеты, как в пустошах Надежды. Здешние крестьяне в жизни не видели серебра. Простой железный гвоздь был для них такой ценностью, что годился вместо монеты. Вино и чай они почитали сказочными выдумками, вдоволь напиться чистой воды было для них счастьем. И что самое удивительное, эти бедные люди никогда не жаловались. С рассвета до заката тяжко трудились, взращивая чахлые побеги, и не видели несправедливости своей судьбы, а напротив, находили силы радоваться. Смирение крестьян так поразило богов, что они заплакали. Слезы полились из глаз золотого орла в пустыни Надежды, и там, где они коснулись земли, ударили родники, а вода в них блестела от крупиц золота. С тех пор всякий в Надежде может разбогатеть, просеяв речной песок!
Не сказать, что Чара поверила в сказку, но от фантазий о сказочных богатствах глаза ее туманно заблестели. К тому же, она всегда любила слушать Неймира — его сочный бархатный голос, выразительную речь. Так что Чара попросила рассказать еще, и Ней поведал вторую легенду.
Богиня сна, жившая в Подземном Царстве, ночами являлась людям, принося им сновидения. Она оставляла свою плотскую оболочку и летала в подлунный мир бестелесным духом, потому не видела плоти людей, зато видела их души. Одной ночью богиня прилетела к молодому пастуху — и обомлела: настолько красива была его душа. Богиня сна влюбилась. Ночь за ночью возвращалась она к нему и ласкала самыми сладкими сновидениями, самыми нежными грезами. Он не осознавал ее присутствия, поскольку не умел видеть бестелесное, но каждое утро просыпался счастливым — и сердце богини радовалось. Но однажды пастух встретил девушку. Они приглянулись друг другу, родители молодых сговорились — и назначили свадьбу. Богиня сна потеряла покой. Она пыталась отпугнуть соперницу ужасающими кошмарами, а пастуху слала светлые сновидения, в которых он был холост, свободен и счастлив. Но молодые остались верны решению и сыграли свадьбу несмотря ни на что. Тогда богиня сна, обезумев от ревности, решила отправиться в подлунный мир в собственном теле, чтобы воочию предстать перед пастухом. Пусть он увидит всю силу ее чувства — и не сможет противиться! Но пройти из мира в мир во плоти, на своих ногах — не то, что перелететь бестелесным духом. Богиня оставила свою младшую сестру повелевать сновидениями, а сама собралась и пустилась в долгий путь. Богам лишь ведомо, какие тяготы испытала она, какие преграды одолела, сколько тысяч миль отшагала. Добралась она до места, где Мировая Спираль изгибается на новый виток и Подземное Царство сменяется подлунным миром. Тогда она двинулась навстречу полуденному солнцу и пришла сперва в Запределье, потом в Кристальные Горы, затем в Южный Путь, в Альмеру и, наконец, в герцогство Надежда — именно там жил ее возлюбленный. Придя в его дом, она увидела огромное и дружное семейство. Были здесь молочные младенцы, озорная детвора, веселые юноши и девушки, трудолюбивые женщины, сильные мужчины… Смежив веки, чтобы видеть не тела, а души, богиня стала высматривать своего любимого. Узнав его душу, она затаила дыхание и открыла глаза. Пред нею был ветхий старик на смертном одре. Лишь теперь она поняла, что провела в пути семьдесят лет.
Час спустя пастух умер, и сердце богини разорвалось, не выдержав горя. Но все бесконечные годы пути в сердце копилась любовь — и сейчас она брызнула наружу. Лучи любви озарили все вокруг. Что освещали они, то вмиг преображалось: люди становились мудрее, животные — тучнее, земля — плодороднее. Вокруг дома пастуха возник дивный оазис, полный жизни. Сейчас в том месте стоит целый город, он зовется Сердце Света.
Чара ахнула. Хоть как она не очерствела душою, а эта история проняла до самой глубины. Однако потом, немного развеявшись, сочла нужным уточнить:
— Очень красивая легенда, но причем здесь золото? С чего ты все-таки решил, что в Надежде найдется пожива?..
— О, Дух Степи! — вскричал Неймир. — Зачем, зачем ты связал мой путь с такой невежественной женщиной?! Сердце Света — это же столица Надежды! Единственный город на свете, куда ступала нога богини! В нем стоит пятидесятифутовая статуя богини снов, сделанная из чистого серебра! А в Первую Лошадиную войну Сердце Света — единственное! — выстояло в осаде целый год, и запасов харчей хватило целому войску! Только ты можешь не понимать, что это — богатейший город!
Чара понимала, что Ней шутит, но все же вышло обидно — про невежество. Она ответила со злостью:
— Сам езжай в свое Сердце Света. Я ненавижу большие города.
— Нам туда и не нужно. В Сердце Света полно герцогских солдат, и никто из них нам не обрадуется.
— Тогда куда?..
— Поездим по околицам. Раз герцог богат, то и у вассалов монеты водятся. Найдем поместье богача, налетим разок — набьем сумы золотом!
У Чары блеснули глаза. На родине, в Рейсе, золото мало у кого имелось — разве у тех, кто ловко грабил и много торговал с шиммерийцами. Меж тем, Чара любила золото. Не от жадности, нет. Скопить богатство и дрожать над ним — это ее не грело. Но пленяла та легкость, с которую золотые кругляши превращались в коней, клинки, шатры, одежды. Нечто колдовское виделось Чаре в этом металле. Будто каждый эфес — маленький кусочек магии.
Четыре дня Спутники ехали через пустыню. Песок с глиной, голые рыжие холмы до горизонта, редкий куст колючек или гнутое корявое деревце — вот и все. Ни травы, ни воды, ни живности. К тому же, не в пример жарким пустошам Шиммери, здесь ночами царил такой холод, что зуб не попадал на зуб. От скудных припасов скоро осталось одно воспоминание. Хорошо хоть выпадала роса — Спутники расстилали по земле все кожаное, что имели, и утром слизывали искристую влагу наперегонки с лошадьми.
Потом стали попадаться родники, а около них — крохотные деревушки. Если где-то гигантский орел и ронял наземь золотые слезы, то явно не здесь. Если сердце богини и пролило животворящий свет, то эти селения остались в тени. Были они до содрогания нищи. Люди носили сотню раз перештопанное рванье, жили в слепых мазанках без окон, не носили оружия — ведь нечего здесь было защищать, не знали денег — ведь ни один торговец не заглядывал сюда. Лелеяли крохотные поля, великим трудом отвоеванные у пустыни. Держали лошаденку — в складчину, одну на весь хутор, — и тщательно собирали за нею навоз. Он представлял немалую ценность: годился на удобрения или вместо дров. Император Адриан, сам того не зная, осчастливил этих крестьян, когда провел неподалеку свое войско: гвардейские кони оставили много навоза.
Но хотя бы первая часть легенды оказалась правдива: здешний люд не имел привычки жаловаться. Больше того: нашлась в них даже отзывчивость. Когда Ней просил, ему давали лепешек и воду. Не из страха, а от сочувствия человека, познавшего голод, к человеку, голодному сейчас.
Взять у крестьян было решительно нечего, да и стыдно грабить таких бедолаг — все равно, что избивать калеку. Ней лучше сам бы дал им денег, но на беду не имел ничего.
— Мне жаль их, — сказала Чара. — Давай уедем отсюда.
Но в дорогу нужны припасы, а где их взять?..
— У крестьян должен быть лорд, — сказал Неймир. — Надежда — центральная земля, а в центральных землях над любым человеком стоит лорд. Вот он нам и нужен.
Ней стал расспрашивать. Крестьяне не сразу поняли. Он повторил — медленно и внятно. Крестьяне выпучили глаза. Лорд был для них мифическим существом, вроде Духа Степей. Он-то, конечно, велик и могуч, только ни его самого, ни его замок никто в жизни не видал.
— Вы хоть что-нибудь видели, кроме своей деревни?! — осерчал Ней.
— А куда ходить? Пустыня ж вокруг!..
Один старикан поразмыслил и добавил:
— Во-он там за высоким холмом проходило войско владыки. А раз проходило, то, значить, там дорога.
— Дорога откуда и куда?
— Кто же знает?.. Дорога себе… Да может, и не дорога, а просто натоптано…
Двинули туда, нашли то, что когда-то было дорогой. Полоса глины, более твердой, чем все вокруг, тянулась меж холмов. Делать нечего, поехали по ней…
В последующие дни Спутники убедились, что вся восточная Надежда — одна большая дыра под ишачьим хвостом. Бесплодная земля с редкими источниками, вокруг которых ютились горстки лачуг. Золотом и не пахло, серебряные агатки считались невиданным богатством. Из товара — глиняные поделки, из скота — пара кляч да ослов. О жизни за пределами деревень никто ничего не знал.
— Замок лорда?.. — удивлялись крестьяне. — Вот наш замок…
Кивали на худой амбар — единственный, общий.
— Золото?.. Да вот наше золото… — зачерпывали воду из источника.
Богачи, если и обретались в Надежде, то в иной ее части. Ни один богач не стал бы жить среди такого убожества.
Уже зверея от голода и неудач, Спутники нашли дорогу. Не такую, как прежде, а настоящую — со свежими следами копыт. Следы редкие, но оставлены кем-то посерьезней крестьянина: кони шли рысью, и в седлах были всадники. Ней и Чара двинулись в ту же сторону.
Следы привели к городку — первому на их пути в Надежде. Городок мелкий и убогий, как все вокруг, но все ж не село. Двухэтажные дома, церквушка, трактир. У трактира привязаны семеро коней: крепких, поджарых, рожденных в степи. Лошади Спутников встрепенулись, почуяв соплеменников.
— Возьмем коней?.. — предложил Неймир.
Чара возразила: в этой земле лошади — плохая добыча, кормить их нечем, продать некому. Вот всадники — поинтересней. Они могут иметь деньги, или хотя бы знать тех, кто имеет. Всадников семеро — то есть, боевой силой не превосходят Нея с Чарой. Один оставил притороченный к седлу колчан стрел, Чара недолго думая взяла их себе. Сняла с плеча лук и сказала:
— Идем.
Спутники вошли в трактир. Было смрадно и темно, как в любом дешевом кабаке. С кухни тянулся дымок, закопченные стекла почти не давали света. Но семерых всадников нельзя было не заметить. Рослые парни в кожаных куртках с бляхами; один косматый, один бритоголовый, прочие стрижены под горшок. Косматый тянет песню — гортанное хриплое наречье степи. Шаваны из Рейса!
— Братья!.. — воскликнул Ней, шагая к ним.
Бритый шаван обернулся, и Ней замер, метнув руку на эфес, а Чара скрипнула тетивой. То был ганта Бирай, с ним шестеро дезертиров — тех, что бросили Спутников в литлендской деревне.
— Сожри вас Дух Червя, мрази! — выкрикнула Чара.
Ее дыхание изменилось, стало глубже и быстрее. Шаванам нужно всего три вдоха, чтобы перепрыгнуть лавки и добежать до лучницы. Но за три вдоха их станет на трех меньше.
— Спутники!.. — ганта Бирай развел руки в дружеском жесте. — Каким ветром вас сюда занесло?..
— Вы сбежали из боя, покинув нас, — сухо отчеканил Ней.
— Сбежали, покинув?.. Ты, брат, ошибся. Мы просто сбежали. Думали, и вы побежите следом. Кто ж виноват, что вы остались?
— Я вам кричала, чтобы зашли с тылу.
— Да?.. Прости, сестра, я на ухо туговат.
Ганта хлопнул себя по бритому черепу и ухмыльнулся.
— А ну, все железки — под стол! — рявкнул Ней.
— Чего?.. — спросил Бирай все с той же дурной ухмылкой.
Свистнула стрела, срезав ганте мочку уха.
— Все железо — под стол! — рыкнула Чара.
Шаваны замешкались. Если сложат оружие, никто не помешает Спутникам перебить их, как овец. А если кинутся в атаку, трое сдохнут, но четверо-то добегут! Вот только ганта Бирай будет первым среди трех покойников.
— Парни, делайте, что сказано, — велел он своим. Прикрикнул, хлопнув по столу: — Делайте!
Ножи и мечи стали падать на пол. Ганта сказал, глядя на Чару:
— Ты не дури, сестричка. Чтобы шаван убил шавана на чужбине — это не по-людски. В Рейсе — легко, но в чужой земле мы все друг другу братья!
— Когда ты нас бросил в бою, мы тоже были на чужбине.
— Мы сражались вместе, пока в том был смысл. Но как Моран завел нас под самый хвост — тогда ушли. Все знают: шаван — свободный человек. Может уйти, когда захочет.
— Когда захочет?! А что, если мы с Неем зажжем этот кабак, подопрем снаружи дверь и уйдем? Как захотели — так и ушли. А?..
Позади нее что-то скрипнуло. Трактирщик, что прежде не подавал голоса, поднял из-за стойки арбалет.
— Никто ничего не подож… Ох!..
Чара обернулась и прошила стрелой его плечо, заставив бросить арбалет. Случилось это мгновенно — никто из шаванов и дернуться не успел, как лучница вновь держала их на прицеле.
Ней поднял руку, призывая ее успокоиться. Сказал Бираю:
— Вот что, парень. Мы дали тебе пожить еще немного не затем, чтобы вести споры. Это дело глупое и никому не нужное. Ты еще дышишь потому, что мы хотим спросить.
— Спрашивай — отвечу.
— Мы приехали в Надежду за золотом. Но вот уж неделю ни у кого не видали ни эфеса. Знаешь ты в этой земле хоть одного богача? Купца, золотопромышленника, лорда?..
— Х-ха! Снимать собрались? Мы, брат, тоже.
— Я тебе не брат. Не твое сучье дело, что мы собрались. Просто отвечай: знаешь парня с деньгами или нет?
— Знаю, — кивнул Ганта, почему-то с улыбкой.
— Где его найти?
— У тебя за спиной.
Свистнул меч, вылетая из ножен. Метнулась в сторону Чара, развернувшись в прыжке.
На пороге трактира стоял человек в сером плаще и широкополой шляпе.
— Я — парень с деньгами. А вам-то что?
Ней метнулся взглядом от плаща к шаванам — пока стоят, не дергаются — и обратно к плащу.
— Кто ты такой?
— Тот, кому плевать на железки.
Струя искр, слетев с его ладони, упала на меч Неймира. Рукоять вспыхнула, обожгла руку. Чара спустила тетиву. За ярд от плаща стрела врезалась… в воздух перед раскрытой ладонью. Отскочила, бессильно стукнула в стену.
— Колдун?..
— Наконец-то узнали, — он приподнял шляпу, сверкнул косыми глазами. — Слепое дурачье.
— Хозяин, эти двое хотели нас убить, — сказал ганта Бирай. — Будет здорово, если ты их прикончишь, или позволишь мне.
Колдун закрыл за собой дверь и оказался в кромешной тени.
— Ты имел время их прикончить. Но что-то я не заметил рвения.
— Эти гады застали нас врасплох!..
— О, так вас можно застать врасплох? А я думал, вы — самые крутые всадники во всем Рейсе. Ты, помнится, говорил именно так.
— Хозяин, я…
— Ты помолчишь, — оборвал Колдун. — А я побеседую…
Он повернулся к Чаре:
— …с тобой. Приятно, знаешь, беседовать с женщиной. Особенно с такой, что не кладет в штаны от одного моего вида.
— Было бы от чего… — буркнула Чара.
— Скажи-ка, вы сделали, что мне обещали?
— Если ты такой чародей, то сам знаешь.
— Могу узнать, но в чем тогда будет смысл беседы?.. Лучше скажи сама: выполнили обещание?
— Да.
— Поведали обо мне Степному Огню?
— Все, что знали.
— Сказали, что я на его стороне и могу помочь?
— Да.
— Не слышу похвальбы в твоем голосе.
— Не привыкла хвастаться. Особенно тем, что сдержала обещание.
— Но все же, в чем-то вы сплоховали.
— Не буду врать: мы промахнулись. Ней мечом, а я — из лука.
— То бишь, хотели убить — и не сумели?
— Да.
— Кого?
— Шакала, который нас предал. Морана Степного Огня.
Колдун хмыкнул, поправил шляпу.
— Я верно понял, дамочка: вы порекомендовали меня Морану, а затем попытались его убить?
— Верно.
— И это событие, думаю, снизило цену вашей рекомендации? Моран вряд ли полюбит друга людей, которые хотели его прикончить. Не так ли?
— Моран пристрелит тебя, как только увидит.
— Хм… Выходит, вы не очень-то выполнили обещание. Ты согласна, барышня?
Чара не ответила, а ганта Бирай вскричал:
— Я же сказал, убей их! Они — дерьмо!
— Заткнись, — отрезал Колдун и щелкнул пальцами. Ничего особого не произошло — просто раздался щелчок. Но ганта Бирай вжал голову в плечи и на фут уменьшился ростом.
— Так вот, дамочка, — продолжил колдун. — Вы обещали поговорить с Мораном и поговорили. Вы не обещали не убивать его потом, так что формально ты права. Но мы же не законники, чтобы судить формально. Нам важна суть вещей, ты согласна? А суть вот какая. Мне требовалось доверие Морана, и теперь его не будет. Из-за вас.
Ней решил вмешаться:
— Не все так плохо, Колдун. Моран же не знает тебя в лицо. Приди к нему, подружись, не говори, что знаком с нами…
— Но вы же описывали меня! Думаешь, Моран спутает мое описание с кем-нибудь?! С другим косоглазым колдуном, стреляющим из пальца?!
— М-ммм…
— Степной Огонь для меня потерян. Я вынужден менять планы.
Он скинул шляпу и сел за стол рядом с шаванами. Крикнул трактирщику:
— Эля всем. За счет заведения.
Бедняга затянул зубами повязку на плече и побежал обслуживать. Колдун махнул Спутникам:
— Садитесь к нам.
— Благодарю, мы постоим.
— Разве похоже, чтобы я спрашивал?.. Садитесь. Нужно поговорить.
Спутники переглянулись. Не шибко хотелось спорить с человеком, от которого отскакивают стрелы. А от разговора, пожалуй, беды не будет.
Они сели. Ганта Бирай зашипел, когда ему пришлось подвинуться. Колдун сказал:
— Итак, мне пришлось изменить план. Для нового плана я нанял этих семерых парней. Они сказали, что круче них на Западе нет никого. Я поверил. Я иногда бываю очень доверчив, хе-хе. Теперь вы двое разоружили всех семерых, и не появись я вовремя, еще, глядишь, прибили бы. С чем бы я остался — с семью трупами вместо отряда? И с лютым врагом Мораном вместо друга-союзника Морана?.. Все это очень разочаровывает.
Трактирщик принес эль. Колдун с омерзительным звуком всосал сразу четверть кружки, облизал пену с заячьей губы.
— К чему ты ведешь? — спросил его Ней.
— Вы испортили мой старый план. Вы и поможете мне с новым.
— Эй, придержи коня! — вмешался Бирай. — Ты уже нанял нас! Денег обещал! Ради тебя мы явились в эту долбанную Надежду! Ты не можешь теперь прогнать…
— Парень, — Колдун покрутил пальцем в воздухе, — я могу все.
Он дал Бираю время осознать и продолжил:
— Но я не хочу вас прогонять. Давеча как раз думал, что семерых мало. И тут являются еще двое, да такие, что сами стоят семерых. Вместе выходит четырнадцать всадников — неплохой отряд.
Бирай, Чара и Неймир закричали в один голос:
— Мы с этими шакалами?! Никогда! Или мы, или они!
— Хе-хе-хе, — отозвался Колдун. — Мне нужны вы все. Работы на два месяца. Потом разойдемся: я довольный, вы богатые.
— Заплатишь золотом?.. — оживилась Чара.
— Золотом, да. Но не заплачу — сами возьмете. Вы собирались снимать — вот и будете снимать, но там, где я скажу. Называю место — вы делаете налет и берете монеты. Треть мне, две трети вам.
— А места-то ты знаешь? Мы за неделю в Надежде ни одного эфеса не видали!
Он почмокал губами.
— О, дамочка! Я такие места знаю — тебе и не снилось! Не в одной Надежде, еще и в Альмере. Ты понимаешь, что такое банк?
Чара только поморгала.
— Место, где люди хранят деньги, — ответил Ней.
— Ага. Вы будете брать банки. В них много золота, очень много. По меркам банка, сотня эфесов — не деньги. Через два месяца каждый из вас сможет купить себе по табуну. Или по замку в центральных землях.
Глаза засверкали у всех без исключения. Чара мечтательно закатила зрачки, Бирай расплылся в улыбке, отовсюду послышались довольные смешки. Один Ней сохранил ясность мысли:
— Стало быть, через месяц за нами будет гоняться вся Надежда и Альмера?
— И что? Не давайте никому запомнить ваши лица. Всюду кричите, что вас — девятеро. Назовитесь: Неистовая Девятка или Девять Духов Запада, или еще как-то, но с числом. О вас будут знать одно: количество. Потом разъедетесь в разные стороны — и девятка испарится.
— Как делить добро? — спросил Бирай.
— Я возьму треть, а остальное делите, как знаете. Но!..
Колдун щелкнул пальцами и обвел косым взглядом всех за столом.
— Ставлю два условия. Первое. Вы отработаете десять банков, ни одним меньше. Раньше десятого уйти нельзя. Ага?..
Колдун помедлил, чтобы каждый за столом сказал: «да». Два месяца, — подумал Ней. Два месяца, а потом станем богаты и поедем куда захотим. Очень хорошо, раз уж на Запад дорога заказана.
И он тоже кивнул:
— Да.
— Еще условие, — сказал Колдун. — Ты, Бирай, захочешь прирезать этих двоих, едва они уснут. А ты, дамочка, захочешь перестрелять тех семерых, если кто-то не вовремя чихнет. Мне этого дерьма не нужно. Вы, все девятеро, работаете на меня. Если кто-то из вас убьет кого-то другого, я порешу оставшихся восемь. Все живые и богатые — или все бедные и дохлые. Сами выбирайте, хе-хе.
— Ладно…
— Угу…
— Это условие навсегда, — уточнила лучница, — или на два месяца?
— Пока выполняете мой план. Потом — делайте что хотите.
— Согласна, — Чара показала зубы в ухмылке.
Не сказать, что ганта Бирай был каким-то особенным мерзавцем. Сбежать из боя, когда запахло жареным, — половина знакомых Нею шаванов сделала бы так же. А то и больше половины.
Конечно, Ней и Чара грозились его убить, а ганта отвечал той же монетой. Если кто-то тебя обидел, ты обязан поклясться прикончить обидчика! Без этого попросту лишишься уважения. Шаваны горазды на громкие клятвы… Но вот на самом деле носить в сердце старую вражду, строить планы мести, травить душу злобой — унылое занятие, жалко тратить жизнь на это.
Потому Ней весь день хранил суровый вид, но под вечер присел к костру ганты Бирая. У огня было трое шаванов: сам ганта, Косматый и Гурлах. Прочие уже повалились спать.
— С чем пришел, сын шакала? — спросил ганта, насупив брови.
Ней знал: это он для виду злобится, но сам тоже не прочь пригасить огонь. Ведь иметь во врагах таких воинов, как Спутники, — себе дороже.
— Поговорим о том, как делить золото.
— Это правильно, — проворчал ганта. — О дележе трофеев надо решить загодя. Иначе потом поубиваем друг друга, а Колдуну это не понравится.
— И какую долю ты хочешь? — спросил Нея Косматый.
— Половину, — ответил Ней.
Косматый заржал:
— Размечтался! Две девятых вам, семь девятых нам — по числу людей.
Гурлах сказал:
— Две девятых — много. Вам полторы, а нам семь с половиной. Из вас двоих одна баба, ей надо меньше.
Ганта развел руками:
— Ты слышал, Ней, что люди говорят.
Неймир пошвелил костер, чтобы искры полетели, поглядел на них, а тогда сказал:
— Нет, ганта, неверно твои люди говорят. Сам подумай: мы с Чарой сегодня могли всех вас уложить и забрать все золото. Так что если даем вам половину, то это уже большая щедрость с нашей стороны.
— Всех бы вы не уложили, — возразил ганта. — Подстрелили бы трех, но четверо бы остались и выпустили вам кишки.
— Ошибаешься, — сказал Ней. — Из тех четверых одного бы я подсек, второго сшиб под ноги третьему, а четвертого прирезала Чара — она держала нож наготове. Мало у вас было шансов. Если говорить по правде, то совсем ни одного. Я говорю «мало» только чтобы не обидеть.
Косматый и Гурлах живо включились в спор. Обсудили все возможные исходы боя в трактире. Ней даже встал и показал, каким приемом отбил бы атаку, а Гурлах — каким прыжком добрался бы до лучницы. Но к единому мнению так и не пришли.
Тогда Ней сказал:
— Ладно, ганта, вот тебе еще довод. Вспомни бой в литлендской деревне. Мы с Чарой удержали рыцарей, а не сделай мы этого — они догнали бы вас и положили в пыль. Вы нам тогда задолжали семь жизней.
— Э, нет! Не с той стороны смотришь. Мы в деревне влетели в засаду и потеряли пять человек, пока вы прохлаждались в роще. Не вам крепко досталось, а нам. Это вы нам тогда задолжали!
Во всех деталях вспомнили тот день, поспорили толком, Ней был назван хвастуном и ленивой задницей, а ганта Бирай — трусливым хорьком. Достичь согласия снова не удалось.
Тогда все четверо занялись тем, что делают мужчины Запада, когда торгуются: стали мериться славой и набивать себе цену.
Ганта Бирай рассказал, как ходил рейдом в Дарквотер, в самую глубину болот. Своими руками он убил пятерых лучников с отравленными стрелами и ведьму, одетую в змеиную кожу. С ведьмы снял мешочек особой пыльцы, и когда подул ею в лицо одной красотке — она сей же миг влюбилась в Бирая, упала на колени и стала целовать ему пятки.
Косматый сказал, что тоже ходил в Дарквотер и своим руками заколол невидимого воина. Учуял его нюхом и рубанул на запах. Воин упал и помер, а тогда сделался видимым. Вместо брони на нем были зеленые пластинки, вроде рыбьей чешуи, и страшная маска на морде.
Гурлах поведал, что это он, Гурлах, одолел легендарного Вороного Ганту. Вороной Ганта имел вороного коня — свирепого, как Дух Войны. Ганта настолько с ним сроднился, что мог брать у коня силу, а тот у него — ум. Потому, пока Вороной Ганта оставался в седле, победить его было невозможно. Гурлах вступил с ним в бой, получил три раны и чуть не погиб, но в последний миг прыгнул из седла и в полете подсек ногу вражьему коню. Вороной Ганта вылетел из седла и сразу ослабел, тогда Гурлах с ним справился.
Ней сказал, что все это ерунда. Вот он, Ней, однажды нанялся в войско графа Закатного Берега и вышел на бой против кайров. Рубился как мог — одного ранил, другого спешил, но тут его приметил и атаковал кайровский офицер. То был всем поединкам поединок, на Юге подобных вовек не увидишь. Офицер бился, как сто чертей вместе, но все же Ней его одолел, поскольку был легче и быстрее. Тогда он снял с кайра черно-красный плащ и два года на нем спал: очень мягкая и теплая вещь, да еще с мехом! А когда плащ поизносился, продал его за целых пять монет.
Ганта Бирай сказал: в начале войны, когда только перешли броды и пошли на штурм первой литлендской крепости, он, ганта, с отрядом лазутчиков взобрался по веревке на стену. Дело было ночью, и стражники крепости не видели их, но тут один парень, что лез следом за гантой, взял и чихнул. Стражник выглянул в бойницу и швырнул камень. Попал Бираю в плечо, да так сильно, что правая рука онемела. Но ганта все равно смог залезть на стену, а потом одной левой уложил стражника.
Косматый сказал, что тоже там был. Это он чихнул, потому что в носу зачесалось. Когда понял, что всех выдал, то решил отыграться и стал рубиться, как никогда в жизни. Сам уложил пятерых стражников, а шестого так швырнул со стены, что тот залетел на крышу казармы, пробил черепицу и накололся на пики, стоявшие пирамидой в арсенале. Пока литлендцы разгребали черепицу и выдергивали свои пики из трупа, подоспели Косматый с Бираем и всех побили.
Гурлах поведал, как в бою при Мелоранже прорвался прямо в лагерь владыки Адриана. Вбежал в роскошный шатер — думал: вдруг убью императора? Но Адриана там не было, а был здоровущий рыцарь с искровым копьем. Ткнул прямиком Гурлаху в грудь, а тот махнул мечом и срубил острие копья. Но искра соскочила с наконечника на гурлахов клинок и ударила его по рукам. Он выронил меч, но не стал убегать. Подсел, схватил рыцаря за руку, изо всех сил вывернул и прикоснулся к забралу рыцаря его же копьем! Раздался треск, запахло так, будто от молнии. Рыцарь повалился на землю, а из-под шлема дымились его волосы.
Ней сказал: детский лепет все это! Вот когда он, Ней, служил в Шиммери — то было настоящее дело. Тогда как раз случилась Война Вельмож: Третий и Четвертый из Пяти ополчились на Второго. Они собрали армию воинов на двуногих птицах. Эти пташки слабее коней, но такие быстрые, что глазом не уследишь! Машешь мечом — и только воздух рубишь, а птичий наездник уже у тебя за спиной! Один шиммерийский генерал повел полк Неймира в бой против птичек — и проиграл. Снова повел — снова был разбит. И не мудрено, ведь убить наездника на птице — так же просто, как зарубить ветер. Тогда генерал собрал всех оставшихся в тайном ущелье и велел тренироваться. Никто не выйдет отсюда, пока не научится мечом разрубать перышко на лету! И за месяц упражнений лучшая сотня воинов обучилась этому, Ней же сумел рассечь не только перышко, а даже волосок. Потом они пошли в бой, и на сей раз победили, и Ней нарубил семь птичьих голов. Четыре продал, две потерял, а одну засушил и подарил любимой женщине. Это была не Чара, а та, что прежде нее.
Ганта Бирай послушал Нея и дал веский ответ:
— Ты, парень, все ездишь по разным землям и бьешься за чужаков. А есть от этого толк? Спроси меня, и я скажу: мало толку. Вот я с пятнадцати лет скакал по Рейсу и все время снимал. Где брал лошадку, где пару, где дюжину. Так и накопил табун в двести голов, собрал свой ган, сделался гантой. Сейчас воюю, а дома ждут меня лошадки, три жены, четыре сына и шесть дочерей. Так-то, Неймир. А что ты имеешь, кроме меча да злющей бабы?
Неймир не полез за словом в карман:
— Я нажил то, что важнее детей и дороже табуна: опыт. Я знаю все земли на свете, кроме Ориджина с Нортвудом. Все повадки и нравы мне знакомы, любой говор — как родной. Скоро мы разбогатеем — я возьму свое золото и поселюсь, где захочу. Хоть даже прямо в столице! Веришь или нет — дело твое, но меня там всякий за своего признает. А что сделаешь ты? Вернешься в Рейс?.. За тобой по следам тут же альмерцы прилетят, легко разыщут и отберут все банковское золото.
— Еще чего! Я найму столько шаванов, что никто и близко не подступится. Придет за золотом первый рыцарь — возьму его в плен. Придут новые спасать первого — возьму и их. Придут третьи спасать вторых — этих тоже захвачу. А потом всю толпу продам в Альмеру ихним женам, и стану еще вдвое богаче!..
Под эти разговоры давно уже стемнело, и всех клонило в сон. Спорить стало лень, стороны пошли на уступки. Ней сказал: ладно, мы с Чарой возьмем добычи за шестерых человек. Гурлах ответил: за двух с половиной. Ты, Ней, за двоих, а Чара — баба, ей много не надо. Ганта Бирай сказал: бери долю трех человек и помни мою щедрость. Ней ответил: дашь мне за пятерых, и еще поклонишься в землю, что до сих пор жив. Ганта сказал: вот только снова не начинай!..
Сошлись на том, что Спутникам причитается доля четверых всадников.
Когда Ней лег рядом с Чарой, она проснулась и заворчала:
— Мириться ходил?
— Угу.
— С крысами снюхался?
— Не такие они крысы…
— Договорился на пять долей?
— На четыре.
— Тряпка.
Чара ткнула его коленом и уснула. Такой у них был порядок: когда нужно с кем-то замириться, идет говорить Ней. После Чара ворчит и зовет его тряпкой, но в глубине души радуется, что хоть один из пары умеет заводить друзей. Иногда ведь и это нужно.
Плащ рабыни упал на пол, следом — два мертвых тела. Начальник хрипел, привалившись спиной к стене. Мортимер поднял глаза от ценной бумаги. Какую-то секунду он находился вне контроля двух убийц. Он мог бы сделать что-то: например, завопить или броситься бежать, или попытаться схватить нож, оставшийся в теле охранника. Он потратил секунду на то, чтобы увидеть и осознать все произошедшее, и простонать:
— Святые боги!..
Рабыня сказала, обращаясь к покойникам:
— Тирья тон тирья.
Потом взяла Мортимера за горло:
— Есть оружие?
— Не-не-нет… — проблеял Мортимер.
— Стой тихо, — приказала рабыня.
— Д-да, м-миледи…
Надо заметить, в кассовом зале сохранилась тишина. Ковер поглотил шум падения тел, начальник так и не издал ни звука, кроме хрипов. Бак и Херд — головорезы у наружных дверей — не имели ни шанса понять, что здесь случилось.
— Отопри-ка, — сказал южанин кассиру, кивнув на дверь рядом с оконцем.
Тот протянул руку, с трудом дотянулся до засова, рванул. Рабыня потянула на себя, распахнула дверь во внутреннюю комнату кассы. Вбежала и перехватила кассира.
— Где?
— Денежки?.. Вот тут… в ящике…
— Отпирай.
Клацнул замок. Южанин, оставив кассира, присматривал за начальником и Мортимером. Рабыня сказала:
— Здесь примерно триста золотых.
— Двести восемьдесят четыре, — уточнил кассир.
— Этого мало, — сказал южанин. — Где еще?
Мортимер знал, где еще. В тыльной стене кассы имелась скрытая дверь, а за нею — хранилище. Там находился резерв — две тысячи золотых эфесов. И спаренный арбалет у потайной отдушины, и пятый охранник, о присутствии которого убийцы не догадывались.
Мысль об этом, пятом, повергла Мортимера в ужас. Южанин спросил кассира: «Где еще?» — а потом, конечно, спросит и приказчика. Если Мортимер солжет, а кассир вдруг скажет правду, Мортимера убьют. Если оба солгут, а начальник придет в чувства и скажет правду, Мортимера с кассиром убьют. Если все солгут, и грабители поверят, но охранник откроет свою проклятую отдушину и застрелит рабыню — южанин перебьет всех. Ни крохи сомнений! Так что же делать? Что сказать?!
— Где еще?
— Больше нет, это все, — как мог твердо, ответил кассир.
— Правда?
— Чистейшая, миледи.
— Я ему не верю, — буркнула рабыня.
— Как и я, — кивнул южанин.
Он поднес кинжал к носу Мортимера.
— А ты что скажешь, милейший: где остальные деньги?
— Я… э… вам же сказали, милорд…
— Что сказали?
— Такие правила… я не знаю…
— Лысый хвост, — хрипло ругнулась рабыня.
Мортимер пытался не смотреть на лезвие у своего лица, потому скосил глаза на женщину. Она стояла в дверях кассы, и Мортимер ясно разглядел, как за ее спиной качнулся на стене портретик белолицего хозяина банка, открыв отдушину в дальней стене.
— Не… не… — слова застряли в пересохшем горле.
Но от Мортимера ничего и не требовалось. Сдвигаясь с места, портрет издал тихий шорох. При первом звуке западница рухнула на колени. Стрела свистнула над ее макушкой, вспорола воздух у самой щеки Мортимера и стукнула в стену.
— Я не виноват… — прошептал приказчик.
Южанин ухватил его руку и вывернул за спину. Мортимер превратился в живой щит человеческого роста, а южанин скрылся за ним и толкнул приказчика внутрь кассы. Стражник сквозь узкую отдушину не видел теперь никого, кроме Мортимера. Пожелай он выстрелить снова, нашел бы только одну цель.
— Это я, приказчик!.. — выдавил Мортимер. — Ну, пожалуйста!..
Его подтащили к стене и прижали затылком к амбразуре.
— Так и стой, — велел южанин.
Рабыня втолкнула в кассу начальника отделения и заперла за собою дверь. Начальник как раз восстановил дыхание, и южанин обратился к нему:
— За стеною твой пес с арбалетом. Я верно понимаю, что он стережет деньги?
Начальник прочистил горло кашлем и вдруг зарычал, краснея от гнева:
— Вы пожалеете об этом! Теперь вам не сносить головы!
— Оу, — только и выронил южанин.
— Наше отделение под личной защитой городского шерифа! Через час все констебли выйдут на охоту! Клянусь, что вы не доживете до утра, несчастные ублюдки!
Рабыня за спиной начальника подняла нож и вопросительно глянула на южанина. Но тот мотнул головой в знак запрета и спросил начальника с весьма натуральным испугом:
— Не доживем до утра? Ой-ой! Что же с нами будет??
— Смерть найдет вас! Вас утыкают стрелами, как ежей, и насадят на копья, как жареных поросят! Констебли разыщут вас в любой щели, куда бы вы ни заползли!
— О, боги, какой ужас! — южанин в отчаянии всплеснул руками. — И что, нет никакого спасения?!
Начальник расправил плечи, выпятил грудь:
— Вы перешли черту, когда напали на отделение уважаемого банка! Теперь вам нет надежды на спасение! Охранники у входа уже дали знать шерифу, констебли уже берут в железное кольцо весь квартал. Идут ваши последние минуты!
Южанин принялся ломать ладони:
— О, боги, боги! Мы еще так молоды!.. И мы не злые люди, просто сбились с пути!.. Где же справедливость? За что нам такая суровая кара?!
— Вам следовало трижды подумать, прежде чем сбиться с пути в сторону банка графа Шейланда!
— А может быть, суд?.. — в глазах южанина блеснули слезы надежды. — Если мы сдадимся прямо сейчас, возможно, судья сжалится над нами?..
— Могу пообещать одно: вас не прирежут, как свиней, прямо на месте. Вы выйдете из банка живыми и предстанете перед судом. А там уж молитесь, чтобы судья сытно позавтракал и был в хорошем настроении: тогда вы честно доживете свой век на галере. Но если судья будет зол, или вы проявите невежливость и расстроите его, то попадете в руки хозяина банка — графа Шейланда из Уэймара. И тогда да спасут Праматери ваши бедные души! Вас зароют заживо в каменной норе, вы будете гнить много лет подряд. Ваши сердца еще будут биться, когда черви сожрут ваши глаза и языки!
Южанин зажал рот ладонью. Мортимера тоже чуть не вывернуло наизнанку. Если бы не страх изменить позу, в которой его установили, приказчик согнулся бы и выблевал на ковер свой обед.
Но тут рабыня, что прежде усмехалась, изобразила на лице подобие скуки. И южанин, мгновенно сбросив деланный испуг, влепил начальнику пощечину.
— Любезный, ты высказался? Позволь и мне пару слов. Прикажи псу отпереть и отдать нам деньги. Тогда выживут все, кто пока еще жив.
— Бросьте оружие и молите о пощаде, глупцы! Если сейчас же сдадитесь, отделаетесь катор…
Южанин оттолкнул Мортимера и уткнул начальника лицом в амбразуру — так, что концовка фразы прозвучала уже в отдушину.
— Я повторю свой намек, — сказал южанин и пощекотал кинжалом затылок начальника. — Прикажи отпереть.
Начальник издал странный звук — не то всхрюкнул, не то хохотнул.
— Вы даже из отделения не выйдете! Выход один, на нем стражники! Они уже все услышали и позвали констеблей!
Рабыня пнула сапогом стену.
— Эй, шакал в конуре! Отопри и отдай нам деньги. Иначе прирежем этих троих, а к тебе в дыру будем лить горящее масло, пока не задохнешься.
На минуту грабители умолкли, давая возможность оценить весомость угрозы. Начальник так и не уяснил, что к чему. А вот Мортимер с кассиром прекрасно понимали свои шансы. Они глядели друг на друга, и от вида ужаса на чужом лице каждому становилось еще страшнее.
— Чак, прошу тебя! Пожалей нас!.. — выдохнул кассир, обращаясь к стене с амбразурой.
— Надоело ждать, — бросила рабыня и стала считать. — Пять пальцев. Четыре пальца. Три пальца. Два…
Вдруг амбразура заговорила:
— Ладно, ладно, я выхожу.
— Умный парень, — улыбнулся южанин.
Вопреки протестам начальника, дверь хранилища лязгнула засовами, заскрипела. Наверное, внутри было жарко и душно: на бритом черепе стражника блестели капельки пота. Чак был высок и жилист, и, как показали события, отчаян и быстр, словно черт. Но вряд ли умен…
Стражник скользнул взглядом по кассе, поднял увесистый мешочек и бросил южанину:
— Держи.
Зрачки южанина машинально дернулись, следя за летящим предметом. А Чак мгновенно повернулся к рабыне и выбросил руку с ножом. Западница успела увернуться от клинка, но Чак ударил второй рукой и выбил из нее дух, тут же вновь занес нож. Однако южанин не стал тратить миг, чтобы поймать мешочек. Он отшатнулся, деньги с грохотом брякнули на пол, а южанин прыгнул вперед и всадил нож в затылок охранника — за секунду до того, как тот прикончил бы рабыню.
— Тирья тон тирья, — сказал южанин мертвецу.
Женщина отряхнулась, глотнула воздуха, презрительно пнула труп Чака:
— Безмозглый пес. Кто захочет сдохнуть ради денег?!
— Видимо, он надеялся победить, — рассудительно молвил южанин. — Ты как считаешь?
Вопрос адресовался Мортимеру, и тот проскулил:
— Вы убьете нас?..
— Вопросом на вопрос — как невежливо. Не вижу смысла убивать тебя: от этого ты вежливей не станешь.
Южанин заглянул в мешочек и присвистнул. Рабыня зашла в хранилище и вынесла еще два, столь же увесистых. Дала по одному в руки кассиру и Мортимеру.
— Вперед, выходим.
— Теперь вам точно конец! — подал голос начальник. — У выхода вас ждут!
— Надеюсь, что ждут, — сказал южанин и стукнул начальника головой о стену. Тот лишился чувств.
Когда они вышли в приемный зал, Мортимер убедился в правоте начальника: их, действительно, ожидали. Правда, не те люди, кого имел в виду начальник. Привычные мордовороты у наружной двери были мертвы — лежали ровно на тех местах, где весь день несли вахту. И приказчик Хаген разделил их судьбу — он распластался по столу, залив кровью учетную книгу. Щетинистые узкоглазые мужики расхаживали по комнате, поигрывая изогнутыми мечами. Увидев их, Мортимер сбился с шага и чуть не упал. Кто-то из головорезов заржал, как конь. Другой отнял ношу у приказчика, брякнул на стол, распахнул. Глаза его расширились:
— Ай, Дух Степи!
— Вот еще, — сказал южанин и отдал узкоглазым два других мешочка.
С минуту все были заняты: смотрели на золото. В Мортимере затрепетала робкая надежда: сейчас они обрадуются, подобреют от щедрости добычи, и… может быть… Взглянув на кассира, увидел тот же проблеск и в его глазах. Глория-Заступница, помоги нам!..
— Убей их.
То был давешний клиент в шляпе и очках. Он смотрел прямиком в лицо Мортимеру, а обращался к женщине:
— Убей.
— Зачем? — спросила рабыня.
— Затем, что я говорю.
Она помедлила, будто взвесила.
— Не довод.
— Лучше не спорь со мной, дамочка.
Рабыня расставила ноги пошире, положила руки на пояс с ножами, упрямо наклонила голову.
— Незачем их убивать. Идите!
Мортимер и кассир не сразу поняли, что она обращается к ним.
— Ты чего это?.. — рыкнул один из узкоглазых. — Кончай ползунов!
— Идите отсюда, — повторила рабыня, толкнув их в спины.
Мортимер никогда бы не решился пройти сквозь толпу бандитов с острыми мечами, если б не прямой приказ. Чара твердо сказала, что ему делать, и он подчинился. Вдавив голову в плечи, зашагал к двери.
— Убейте, — повторил клиент в шляпе.
Один узкоглазый поднял меч, и Мортимер сжался еще сильнее, но продолжал идти — уже не мог остановиться.
— Только попробуй, — сказал позади южанин.
Головорез застыл, не нанеся удара. Пройдя в футе от его клинка, Мортимер и кассир выбрались на улицу. Когда дверь захлопнулась за спинами, оба побежали.
Скоро Мортимер потерял кассира из виду. Тот свернул в какой-то переулок, а Мортимер мчал прямо. Снег забивался в глаза и уши, под ногами скрипело, в легких разгорался огонь. Он бежал, не разбирая дороги и почти ничего не видя. Дважды наталкивался на людей, раз упал… Опомнился от гулкого медного звона в небесах. Остановился, уперся руками в колени, тяжко дыша, запрокинул голову. Он был у городской ратуши, часы на ней пробили пол-восьмого.
Будь Хаген жив, еще можно было бы на полчаса зайти в пивную, пропустить по кружке, вспомнить самых тупых клиентов за день… Но Хагена нет. Остается только пойти домой… Там жена спросит, почему Мортимер сегодня пришел так рано. Придется рассказать ей, как было дело… Становилось жутко от одной попытки вспомнить события, не то что изложить их. Да и жена… Весь его опыт кричал: ни о чем необычном не говори жене. Не хочешь проблем — следи, чтобы все и всегда шло как обычно. Тогда не окажешься в чем-нибудь виноват…
Мортимер зашел в пивную и заказал горячего вина — унять дрожь в теле, скоротать лишние полчаса.
К моменту, когда он сделал последний глоток, отряд из десяти всадников уже покинул Кристал Фолл. С главной дороги они свернули на тропку, вьющуюся через лес. Стоило углубиться в чащу на полмили, как головной всадник замахал своей странной шляпой, приказывая сделать привал. Шаваны ганты Бирая спешились, чтобы поставить шатры и собрать хвороста. Колдун остановил их:
— Никакого огня. Скоро двинем дальше, только уладим одно недоразумение. Чара!..
Уверенная, что именно с нею будет разговор, Чара уже подъехала к Колдуну.
— Я здесь.
— Скажи-ка мне, дорогуша, что это было? Почему два ползуна ушли живыми?
— Почему нет?
— Я велел тебе их убить.
— А я не видела в том смысла. Они безоружны и слабы. Я не убиваю детей.
— Ты говоришь так, будто мне есть хоть какое-то дело до твоих принципов. Заверяю тебя: ты ошибаешься. Есть только один принцип: служишь мне — делай, что велю.
— Я служу тебе? — Чара недобро понизила голос. — По-твоему, я — собачонка? Уясни, Колдун: мы нанялись сделать для тебя одно дело — и ничего больше. Ты хотел денег — получил. Ничего другого мы не обещали.
— Формально ты права, — так же тихо ответил Колдун. — Однако…
Он сделал какое-то движение ладонью, и меж пальцев ожила, повисла в воздухе голубая искра. Чара молча смотрела на нее. Колдун поднял руку в сторону Чары. Шаваны ганты Бирая отшатнулись от женщины, вокруг нее возникла жутковатая пустота. Но сама Чара не двинулась с места.
Неймир подъехал поближе и заговорил, примирительно разведя руками:
— Послушай, Колдун. Ты не обижайся, но против Чары твои штуки не сработают. С семи лет она не встречала никого, кто бы ее испугал, а видала она многих, даже герцога Ориджина, хотя и издали. Если хочешь кого-нибудь напугать, попробуй со мной. Протяни ко мне свою руку с колдунством — я сразу задрожу, как лысый хвост. Честно, так и будет. Скажешь: «Неймир, вы неправы», — и я отвечу: «Да, Колдун, мы очень виноваты, прости нас!»
Колдун ухмыльнулся — до того потешно говорил Неймир, еще и передразнивая альмерский акцент банковских служек.
— Вот только сразу предупреждаю: это будет ложь. Когда надо спасать шкуру, я могу и соврать. А истина останется прежней: волки Ориджинов убивают для удовольствия, псы императора — по его указке, дикие звери — ради пищи, а люди убивают лишь тогда, когда без этого не обойтись. Мы — люди. И даже ради тебя, Колдун, не превратимся ни в волков, ни в собак.
Колдун опустил руку, искра угасла.
— И что же мне делать с вами двумя?.. — промолвил в вязком, медлительном раздумье. — Могу прямо сейчас убить обоих или прогнать… Но тогда потеряю двух лучших своих воинов.
Чаре хватило ума промолчать, хотя висело на языке: «Мы не твои воины».
— Либо, — продолжил Колдун, — могу смириться с вашими дурацкими принципами… Но тогда выйдет, что вы тут командуете, а не я.
Неймир развел руками:
— В том и состоит искусство командира: не отдавать таких приказов, которые умный воин откажется выполнить.
— Пф! Тоже мне, умники! — фыркнул ганта Бирай, выходя из-за спин Спутников. — Умный воин не загоняет в тупик, а находит выход.
— И ты знаешь выход? — осведомился Колдун.
— На то я и ганта. Плати нам на десятину больше, а Спутникам — на десятину меньше, и мои люди положат в пыль всех, кого пожелаешь. А эти двое пускай стоят в стороне, раз у них сердца ягнячьи.
— По рукам, — кивнул Колдун после короткого колебания.
Неймир не успел возразить, да и не нашел, что сказать. Только минуту спустя возник в голове вопрос:
— Скажи, Колдун, зачем тебе так нужно убивать всех? Они нас видели — и что с того? Прохожие на улицах тоже видели — не резать же весь город!..
— Зачем?.. — губа оттопырилась в мерзкой ухмылке. — Сейчас увидишь. Бирай, ты принес что я просил?
Ганта махнул одному из своих людей, тот подал Колдуну мешок. Колдун огладил его, обласкал ладонями округлости лежащего внутри предмета. Раскрыл мешок, запустил обе руки и бережно, как великую ценность, вынул мертвую голову начальника отделения банка.
— О, да!
Взял ее перед собою, провел большими пальцами по векам, утирая несуществующие слезы. Западники следили за ним, проглотив дыхание, будто сам Зловонный Дух Червя на их глазах поднялся из земли. Колдун поднес голову к своему лицу и развел мертвые веки. Луна блеснула в зрачках покойника, когда Колдун впитал его взгляд.
— Аххх…
Зажмурился от удовольствия, на долгий миг задержал дыхание…
Потом швырнул голову в кусты.