Вернувшись в камеру, где Нева бормотала во сне, Лусия принялась размышлять, какой путь избрали они с Сантанхелем. Она понимала: Сантанхель надеялся, что Лусия обретет свободу, если он очернит себя, – и почти позволила ему это сделать. Интересно, догадывается ли Принц оливок, насколько жесток его новый господин?

В зале суда Донадей подошел к Лусии, когда та дожидалась, пока ее отведут в камеру.

– Я буду молиться за вашу душу, – громко сказал он, а затем шепотом добавил: – Видишь, монашка? Я все-таки выиграл.

– Уверен?

– Мои чудеса принесут господину много пользы, и ради крыши над головой мне не придется по ночам слушать, как он стонет подо мной.

– А как же те слухи о чудотворцах и твоем страхе перед Виктором де Паредесом? Стоило бы прислушаться к собственным предостережениям.

– Неужто ты и вправду приняла меня за честного деревенского простака? Дон Виктор в милости у короля, и скоро я тоже окажусь при дворе. Я еще стану чемпионом Филиппа.

– Честолюбие тебя погубит.

– Давай же, посоветуй мне еще что-нибудь, пока кандалы на руки не накинули.

– Можешь называть это победой, Фортун. Победой надо мной. Над Теодой. Над Пересом. Я прошу лишь одного: не приходи смотреть, как меня унижают. Не посещай аутодафе и то, что случится после него. Молю тебя, сделай мне такое одолжение.

Донадей улыбнулся до ушей.

– Ты даже молить как следует не умеешь. Я приду и буду наблюдать, как вы с любовничком горите на костре. А потом у дона Виктора останется только один чудотворец, и мне откроется путь во дворец. – Принц оливок поклонился и в полный голос заявил: – Да смилостивится над вами Господь, Лусия Котадо.

Жаль, что его внешность не отражает уродливость души, подумала Лусия. Но так бывает только в сказках и пьесах, и этому, возможно, стоило радоваться. Будь Лусия героиней из детской сказки, у нее бы выросли рога и клыки из-за того, чтобы она намеревалась устроить.

– Ты там правду говорила? – спросил Рудольфо, встав на ночное дежурство у двери в камеру Лусии. – Ты спала с тем приспешником дьявола?

– Я могу заставить Марипосу Бальдера полюбить тебя – уверен, что хочешь знать, насколько я порочна?

Рудольфо замялся.

– Нет. Но она и так уже ко мне расположена.

– Расположена. Это хорошо. Хорошо, что ее расположения тебе достаточно.

Рудольфо прижался лицом к решетке двери.

– Недостаточно!

– Тогда сделай, что я скажу, ибо завтра меня казнят.

Лусия сообщила Рудольфо свои требования, и он воскликнул:

– Невозможно! Нет, я не смогу.

– Что ж, она к тебе хотя бы расположена.

– Я хочу, чтоб она полюбила меня всей душой, – взмолился стражник. – Безумно. Беспричинно.

Надо же придумать такое проклятие для человека.

– И что случится, когда ты получишь свой приз? Когда ты от нее устанешь?

– Я никогда от нее не устану, – с жаром заявил Рудольфо.

Его слова прозвучали искренне, и, возможно, у них с Марипосой и правда могло все сложиться. Но Лусию не печалило, что она не умеет совершать настоящий приворот, – она надеялась, что Марипоса сделает выбор с умом.

– Я могу рассказать тебе, как собрать талисман, – сказал Лусия, – и где его спрятать. И тогда все получится – но сначала ты должен выполнить мою просьбу.

Рудольфо отказывался. Спорил. Чуть не расплакался. Но потом, конечно, уступил. Ибо поверил, что до любви рукой подать. Есть ли на свете существо опаснее исполненного надежды мужчины?

Когда колокола пробили десять, Рудольфо отвел Лусию в камеру Сантанхеля.

– У вас есть час, – прошептал стражник. – Постарайтесь не… шуметь.

Сантанхель встал. В тускло освещенном пространстве от него исходило сияние, словно от неожиданно найденного сокровища.

– Зачем? – спросил он. – Зачем ты обрекла себя на смерть?

– Хочешь ругаться или, может, поцелуешь меня?

Сантанхель пересек камеру за два шага и заключил Лусию в объятия.

– Я умею справляться с двумя делами сразу, уверяю тебя.

Зачем она потратила столько времени, сомневаясь в Сантанхеле? Да, он убийца. И лжец. И нехороший человек. Но, возможно, хороший ей и не нужен.

– Я пытался спасти тебя, – сказал он и взял ее лицо в ладони, провел пальцами по изгибам ее шеи.

– Знаю, – ответила Лусия. – Это было очень благородно с твоей стороны. Очень романтично.

– Но в итоге завтра умрем мы оба. Почему ты не позволила мне сохранить тебе жизнь?

– Ты сотни лет провел в услужении у дона Виктора. Неужели ты хочешь обречь меня на такую участь?

– Тебя не коснулось бы мое проклятие! Тебе хватило бы ума не заключать с ним сделок.

– Несмотря на его способность ставить людей перед суровым выбором?

– Ты бы придумала способ обойти его уловки – в отличие от меня.

– Ты правда так считаешь?

– Уверен в этом.

– Тогда поверь мне сейчас, Сантанхель. Однажды ты сам попросил меня о том же. Мы умрем не напрасно. Во всяком случае, я сумею сделать нашу смерть безболезненной. – Лусия прильнула к Сантанхелю, радуясь исходящему от него теплу, возможности обнять его, своего возлюбленного, потому что больше такого могло и не случиться. – Я видела тебя еще до того, как мы повстречались в том дворике. Ты сидел в карете Виктора. Когда я посмотрела на тебя, у меня возникло чувство, словно я взмыла в небо.

– Знаю, – пробормотал Сантанхель ей в макушку. – Тогда была еще не весна, но миндальные деревья уже расцвели, и я в тот момент гадал, что упускаю.

– Так это была я?

– Это твоя сила почуяла мою. Мне не хотелось выходить из забытья и снова становиться частью этого мира. Но ты меня вынудила.

– Жалеешь об этом?

– Позволь мне расплести тебе волосы, и я позабуду все сожаления.

Лусия рассмеялась – в мрачной сырой камере это прозвучало неуместно.

– Ты не боишься смерти?

– А что, если боюсь, – ты разочаруешься во мне?

– Нет. Я сама в ужасе.

– Мне жаль, что я не смогу умереть свободным человеком, не привязанным к столбу. Но я свое место на костре заслужил. А вот ты лишь пыталась выжить.

– Не списывай со счетов мою жажду к излишествам. Я приложила немало усилий, чтобы оказаться в тюрьме.

До чего странно было понимать, что Лусия исчезнет с лица земли – как и мать, как и отец. Наверное, такова была ее участь с самого начала.

Отец отличался непредсказуемым нравом, то рвал и метал, то впадал в безудержное веселье. Мать умела сносить эти перемены настроения и в ответ на очередную бурю лишь пожимала плечами. Лусия старалась следовать ее примеру. Научилась терпеливо ждать, когда отца накрывало глубокой печалью, и он хотел только спать и пребывать в тишине и одиночестве. Лусия даже мирилась со вспышками гнева, которые случались без видимого повода. Но выдерживать его внезапные приливы живости, восторженную болтовню становилось все сложнее. Лусия улыбалась и кивала ему, чувствуя, что внутри себя сжимается, как кулак. Кому-то следовало сохранять трезвость ума, практичность. Приготовиться к часу, когда все рухнет.

Когда отца заносило слишком далеко то в одну, то в другую сторону, мать Лусии крепкой рукой подхватывала его и помогала найти равновесие. Но Бланка умерла, и он лишился опоры. Отца бросало из жара в холод, из одного настроения в другое, и каждый день осознание потери нагоняло его. Иногда он работал и приходил домой поесть, но чаще всего лишь бродил своим привычным маршрутом или просто стоял на улице, говорил сам с собой или плакал, всматривался в облака в поисках какого-то неведомого Лусии знака.

Как-то вечером сосед привел его домой и прошептал: «Я увидел его возле церкви Сан Хинес, он говорил на иврите. Не знаю, слышал ли кто еще, но ему стоит вести себя осторожнее».

Лусия не находила себе места – она была уверена, что кто-то недобрый услышал отца и донес на него и что инквизиция вот-вот придет за ними обоими.

«Если бы ему только выдался шанс омыть мамино тело, – посетовала однажды Лусия в беседе с Хуалит. – Если бы только он мог помолиться за нее, как следует оплакать…»

Но Хуалит подобных разговоров не выносила. «Даже если бы у него была возможность прокричать молитву о том, чтобы твоя мать обрела менуха нехона[49], это ничего не изменило бы. – Хуалит постучала пальцем по виску. – Он рассудок потерял».

Как бы мне вернуть ему рассудок, гадала Лусия. Ей было двенадцать лет, она тосковала по матери и не понимала, как жить с человеком, который плачет, рвет на себе одежду, а потом исчезает на несколько дней и возвращается с горящими глазами, исполненный планов и надежд.

Как-то утром Лусия обнаружила, что ночью отец вернулся домой – но без своей тележки. Лусия отправилась блуждать по улицам, высматривая ее, как потерявшуюся собаку, молясь, чтобы тележка нашлась за следующим углом, чтобы какой-нибудь добрый порядочный человек сказал: «О, не волнуйтесь. Я сразу понял, что телеге не следует стоять посреди улицы, где кто угодно может ее украсть». Лусия бродила по городу, пока не сбила ноги в кровь, и ей пришлось вернуться домой. Отец сидел за столом и, насвистывая, что-то писал на бумаге, в которую они заворачивали хлеб. Тележка нам ни к чему, сообщил он Лусии. Мы откроем лавку.

В конце концов он перестал приходить домой. Они лишились жилья. Лусия устроилась на работу к Ордоньо. Отец иногда появлялся возле дома Хуалит или в переулке рядом с улицей Лос Сантос. Лусия пыталась накормить его, убеждала задержаться и поговорить. Отец брал только подгорелый хлеб и овощи – если те были подгнившими. Деньги, которые выносила ему Лусия, он раздавал как милостыню.

«Он думает, что так искупает свою вину, – объяснила Хуалит. – Не может простить себя за то, что не похоронил твою мать подобающим образом».

Одной зимой Лусия купила для него на свое жалованье новое пальто и башмаки. Несколько месяцев она копила деньги на одежду, которая поможет ему хотя бы не мерзнуть, пока он бродит по городу. Довольный отец облачился в пальто, весь сияя от гордости. Исполнил танец радости в новых башмаках и заявил, что иметь дочь – это благословение.

Два дня спустя Лусия шла мимо Прадо и заметила кучку людей, собравшихся у моста. Квадрильеро пытались выловить из реки чей-то труп.

Лусия уговаривала себя не подходить к толпе, шагать домой, не совать нос не в свое дело. Но ноги сами несли ее к мосту. Отец стоял на коленях у воды – руки сложены, воодушевленное лицо обращено к небу. Босой и одетый в лохмотья. Ночью он замерз насмерть.

Хуалит велела Лусии никому не сообщать, что они родственники. Да, он был нищим попрошайкой, но, по слухам, еще и жидом.

– Риск слишком велик, querida, – сказала тетя. – Ты уже ничем ему не поможешь. Все мы однажды там окажемся.

– Это я его убила, – прошептала Лусия. Новое пальто и башмаки – для него это было слишком. Разумеется, он их кому-то отдал. Вынеси ему Лусия просто старые истертые одежды и башмаки, он бы замерз, но остался жив.

Хуалит вздохнула.

– Ну, хоть умер он счастливым. Не всякий из нас может надеяться на такой конец.

А сейчас мертва и Хуалит.

Спустя несколько дней после смерти отца Лусия пришла к тому мосту. Произнесла молитву «Эль мале рахамим»[50] – все, что смогла из нее вспомнить. Помолилась, чтобы пальто уберегло кого-то от холода. Чтобы смерть не застала на коленях ее саму.

Все проклятия требуют жертвы, однажды предупредил Лусию Донадей. Как же эти слова, все эти мысли о жертве изъели ей душу – но ведь потеря близкого ничего не дарует. Лусия убила отца своей любовью, своими добрыми намерениями. И теперь ее любовь убьет и Сантанхеля. Уничтожит и его, и саму Лусию. Такое вот подношение смерти.

Лусия опустила голову на грудь Сантанхелю.

– Тебе ведомо что-нибудь из настоящей магии? Из великой магии? Как в сказках?

Сантанхель взял Лусию за руку, поцеловал ее костяшки, а затем положил ее ладонь себе на сердце и накрыл своей.

– Только это, – сказал он. Утро приближалось. – Только это.