В селе Пушенское Минусинского уезда, которое стоит на берегу Большой Пуши, к бабам-ведуньям относились спокойно – так же как к домовым, лешим и прочим сомнительным сущностям, изгнанным из жизни просвещенного российского общества второй половины девятнадцатого века. Впрочем, изгнанным не до конца, потому что как раз в то самое время все высшее петербургское общество повально увлекалось спиритизмом и учением госпожи Ган, из которого в меру разумения постигало мистические тайны бытия. Пушенские жители ничего необычного в колдовстве не находили, для них оно было чем-то привычным вроде охоты или рыбалки. Жила в Пушенском бабка Фрося, про которую поговаривали, что ежели тишком пойти за ней в лес да невпопад окликнуть, то обернется она не старушечьим лицом, а вовсе медвежьим… И ничего, жила себе бабка Фрося и жила; говорили даже, уездного пристава, который в село ссыльных из России привозил, от запоев избавила. А вот у Даши Татутиной, тоже считавшейся в селе ведуньей, жизнь как-то не заладилась. Хотя была она не старухой, а молодой шестнадцатилетней девкой, невысокой, по-сибирски крепкой, с хорошими женскими формами.
Приключилась с Дашей страшная история. Сергунька – парень, с которым Даша в то время гуляла, – назначил ей свидание в сараюшке на краю примыкавших прямо к тайге огородов. Летом мест для свиданок вокруг села было хоть отбавляй, но осенью, когда уже подмораживало, сараюшка эта, числившаяся в общественном пользовании, становилась для сельской молодежи самым что ни на есть удобным гнездышком. Вешал парень прямо на кривую, сколоченную из горбыля дверку свою шапку, и все знали, что в сараюшке уже кто-то разместился, и не совались…
Чтобы никто прежде не занял местечко, уговорились они с Сергунькой встретиться пораньше, еще дотемна. Уж очень нравился Даше этот парень – может, и не писаный красавец, но… когда обнимал ее Сергунька, голова у нее шла кругом.
Даша прибежала в сараюшку, когда еще совсем светло было. По крайней мере, света из обращенного к огороду оконца хватило, чтобы разглядеть, что никакого Сергуньки там нет, а на нее надвигается кто-то огромный, вонючий и неуклюжий. Медведь? А может, и не медведь. Потому что неоткуда было взяться медведю в закрытой сараюшке. Выскочить наружу Даша успела, но от страха, а может быть, и еще почему, вдруг как будто лопнуло что-то у нее в голове, как молнией ударило, и от виска к виску разлилась острая боль. Боль вскоре прошла, но что-то сталось с глазами. Так что Даша добежала до дома едва живая, и все казалось ей, что этот медведь гонится за ней и дышит грязной пастью в затылок. А стоило ей войти в избу, мать заголосила так, будто за Дашиной спиной и впрямь стоял медведь.
Зеркал в обиходе у пушенских жителей не водилось, да и толку от них в тот момент все равно не было бы, поскольку Даша почти ничего не видела. Но мать, когда немного успокоилась, рассказала сквозь слезы, что глаза у Даши разъехались в разные стороны, «быдто кажный аж сам по себе». Чуть позже Даша в кадке с водой кое-как разглядела, что левый ее глаз скошен к левому виску, а правый – к правому, да еще и смотрит слегка вверх. От этого миловидное Дашино лицо приобрело жутковатое нечеловеческое выражение. Соседки, первыми прибежавшие подивиться на чужую беду, вскрикивали от страха и близко подходить не решались. Мужики, потянувшиеся за женами, тоже мялись во дворе и на Дашу глядели издали, как на дикое животное, от которого не знаешь, чего ждать. Приглашенные старики качали головами и ничего толком не говорили. Такого в Пушенском еще никогда не случалось. Старики постановили Дашу не трогать, а посмотреть, что будет дальше.
Бабка Фрося, тоже приглашенная Дашиной матерью, мелко затрясла головой, поплевала сначала через одно плечо, потом через другое и в конце концов заявила, что «дело тут не ейное, потому как не слева и не справа, не черное и не белое, а вовсе Того, который посерёдке». Дескать, от бабки своей она слышала поучение, что есть Добрый, а есть Злой, но и третий еще есть, Тот. Добрый да Злой далеко – один вверху, другой внизу, а вот Тот, он как раз здесь. Вот только не учена она с Тем дело иметь…
Из этих объяснений ни мать, ни Даша ничего не поняли, но на всякий случай покивали головами. Что ни говори, а бабку Фросю все ж таки побаивались в Пушенском. Хотя видно было, что бабка и сама боится. Но не Дашу – чего с нее взять? – а именно Того, который посередке… А потом то ли бабка Фрося, несмотря на просьбы, проболталась, то ли сама мать с отчаяния что-то ляпнула соседкам, но с того момента стали в Пушенском считать Дашу ведуньей. Но не обычной вроде бабки Фроси, а… В общем, сторонились ее. Так что проку от своего ведовства для Даши никакого не было.
Со временем Даша кое-как приноровилась. Закрывала один глаз, наклоняла голову – и тогда могла кое-как разглядеть избу. А потом научилась смотреть перед собой, как бы между разбежавшимися глазами. Только вот видела она тогда вещи странные… для ведуньи даже какие-то несуразные, что ли. Ведь ведунья потому и ведунья, что ведомо ей то, что только должно случиться. Вон бабка Фрося как-то напророчила, что Ермолаич – самый богатый в селе мужик – той осенью сгинет в тайге. И точно, сгинул. Сказал жене утром, что пойдет шишковать. И все, как не было Ермолаича. Мужики потом только лодку его нашли на реке в полуверсте от села…
Даша же видела совсем другое. Рассказывать про свои видения она никому не решалась, потому что и так уж побаивались ее даже свои, даже мать и младший братишка, несмотря на то что, благодаря этой истории, он стал чуть ли не первым парнем на селе. Может, только Сергуньке Даша могла бы довериться. Потому что раньше, до приключившейся с ней беды, рассказывал ей Сергунька всякие диковинные истории, которые с ним будто бы случались. Да такое выдумывал, что не всегда понятно было, про что это он. Врал, конечно. А может, и нет, как знать. Только и Сергунька теперь обходил ее стороной…
Видения эти проклятые так измучили Дашу, что она уж старалась не глядеть посередке, чтобы совсем про них позабыть. Но тогда начинались у нее головные боли и кружения, и непонятно было, какой глаз зажмуривать, чтобы не упасть…
А потом, уже в конце зимы, в санях по Большой Пуше в Пушенское привезли ссыльного барина. И на постой к ним в избу определили. Когда Даша его разглядела, то из-за своей беды не сразу поняла: кажется это ей или в самом деле… Потому что глаза у барина были точно такие же, как и у нее, смотрящие в разные стороны, хотя и не карие, а светло-серые. Она так удивилась, что в первую же ночь сама пришла к нему. Ссыльный барин сначала хотел прогнать Дашу, но, разглядев ее, рассмеялся и только головой покачал. Он вообще часто смеялся, хотя смешного вокруг ничего не было. Над чем можно смеяться в глухой деревеньке, окруженной зимней тайгой? Но барин то ли ничего не боялся, то ли знал что-то такое, о чем не рассказывал.
Александр Яковлевич Калашевский навсегда запомнил звук ломающейся стали над головой. То, как звук этот эхом метался по Семеновскому плацу, неведомо от чего отражаясь, но непременно возвращался к нему и колол, колол виски. И был страшнее выстрела, который вот-вот должен был прозвучать. Да не прозвучал… Тогда Александр Яковлевич крепко сжал кулак и почувствовал, как впивается в ладонь перстень, повернутый камнем внутрь. За восемь месяцев, проведенных перед этим в камере-одиночке Петропавловской крепости, Александр Яковлевич привык разговаривать с этим камнем. Когда-то, будучи студентом Гейдельбергского университета, Александр Яковлевич услышал занятную теорию, согласно которой кристаллы, и в частности бриллианты, способны накапливать информацию.
В Петропавловку, а потом и в сибирскую бессрочную ссылку Александр Яковлевич попал случайно. История вышла скверная, глупая и, если вдуматься, просто ридикюльная. Потому даже и расстрел оказался шуточным, не взаправду. Александр Яковлевич считал, что и вся жизнь его, с самого рождения, была как бы не совсем всерьез, а представляла собой цепочку каких-то скверных анекдотов. Как-то он даже рассказал об этом знакомым сочинителям – братьям Постоевским. Один из них потом написал произведение, где будто бы вывел Александра Яковлевича под видом главного героя.
Александр Яковлевич появился на свет с довольно редким глазным отклонением – расходящимся косоглазием. Отец новорожденного, будучи военным врачом, сам принимал у жены роды и на оханья мамок и нянек только пожимал плечами. Да-с, случай редкий, но страшного ничего нет. Что же до необычного вида младенца, то и это пустяк: в просвещенный век живем как-никак. А малыш свыкнется и видеть будет, может, и не так хорошо, как остальные, но… мозг человека пока еще совсем не изучен, так что вполне возможно, что справится сынишка со своей э-э-э… особенностью и все будет у него хорошо. Тем более что, конечно же, пойдет Александр Яковлевич по стопам отца и станет врачом, а не военным, как хотелось бы его матушке.
Отец, Яков Александрович, был человеком особенным – старой, как сам говорил, закваски. Родом из обедневшей дворянской семьи, самостоятельно выбился в люди, получил образование. А потом случилось так, что он, тогда еще совсем молодой врач, делал перевязку генерал-губернатору, пытаясь его спасти. Тот был ранен во время волнений на Сенатской площади. К сожалению, генерал-губернатор, герой наполеоновской войны, все же умер от раны, нанесенной рукой бунтарей. Но Яков Александрович считал эту встречу самым ярким событием своей жизни. Тем более что, по досадной случайности, был привлечен к делу о волнениях. И даже на короткое время сослан. Но об этом отец, обычно разговорчивый, распространяться не любил. Он вообще был человеком особенным, с весьма своеобразными принципами. Никогда не наказывал маленького Александра Яковлевича. За провинность вызывал к себе в кабинет и часами читал мораль. Наклонял голову, отводил взгляд в угол и, причмокнув, начинал рассказывать о собственном детстве. Александр Яковлевич любил отца, но порой думал, что было бы лучше, если бы его просто выпороли да и отпустили.
А еще у отца была своя система воспитания, согласно которой, например, десятилетнему Александру Яковлевичу следовало пить воду непременно маленькими глотками, неторопливо, даже если остро мучила жажда. Любое воздержание возводилось отцом в какую-то не ясную до конца самоцель. Уже подросшему Александру Яковлевичу он внушал, что жизнь неимоверно трудна, а попытку облегчить ее воспринимал как опасную леность, как желание достичь всего сразу, без упорной тяжелой работы.
– Трудолюбие, – поучал отец, – вот единственная добродетель! Из нее все остальное произрастает! А удовольствия, знаете ли, до добра не доведут!
– Да ведь, – пытался возражать юный Александр Яковлевич, – коли вы трудиться любите, то выходит, что труд вам в удовольствие…
Тогда Яков Александрович вспыхивал, топал ногами и кричал, что сын у него растет негодным и распущенным демагогом…
Тем не менее Александр Яковлевич прилежно получал домашнее образование, и все шло в его жизни так, как надо. Про недостаток свой он понимал, но уродцем себя не чувствовал. Да, иногда на улице он ловил на себе удивленные взгляды, но такое случалось редко. Петербург – город большой, там мало кто обращает друг на друга внимание.
Но когда его отправили изучать медицину в Германию, в Гейдельберг, и Александр Яковлевич попал в университет, положение его немедленно изменилось. Нет, над ним, конечно же, не смеялись в открытую – это было бы неблагородно, но на веселые студенческие пирушки, которые заранее рисовало его воображение, Александра Яковлевича не приглашали. Даже профессорам его разведенные в разные стороны глаза, казалось, внушали брезгливую жалость. Поняв это, Александр Яковлевич и сам начал сторониться людей. Учеба стала ему не в радость. А однажды он, не выдержав, пожаловался на свое положение Платонову, земляку, с которым они вместе снимали квартиру в Старом городе, под горой. Платонов немного помялся, а потом все же признал, что близкого знакомства с Александром Яковлевичем, пожалуй, никто вести не будет. Кроме него самого, конечно.
– Потому что, видите ли, дело не в том, что у вас уродство. Этим вы никого не фраппируете, мы же будущие медики. А в том дело, что нет никой возможности понять, куда вы, собственно говоря, смотрите. Все время ощущение, как будто подглядываете, – Платонов виновато отвел глаза и добавил: – Вы уж не серчайте, но это, знаете ли, чрезвычайно нервирует…
Хотел было Александр Яковлевич вызвать Платонова на дуэль, как и полагалось в студенческой среде. Но потом сообразил, что выставит себя на посмешище.
Кроме того, Платонов был совсем беден, из разночинцев. Александр Яковлевич чувствовал перед ним какую-то смутную вину за свое относительное материальное благополучие, хоть его отец и зарабатывал деньги своим трудом. А самое главное, Платонов был его единственным другом, да еще разделявшим страсть Александра Яковлевича ко всяческой мистике. Вместе они читали сочинения некоего господина Крашенинникова о Начале и таинственной Оси, вокруг которой и вертится этот мир. В полном соответствии с физическими законами центробежные силы тянут человека от Оси к краю Бытия, все дальше и дальше, пока не теряется он в Безвременье.
Но существуют и иные силы, центростремительные, дарующие человеку бессмертие и много чего еще… Игру центробежных и центростремительных сил принято считать борьбой Добра со Злом, да только это примитивное представление, возникшее во времена детства человечества. Хотя, по утверждению господина Крашенинникова, еще древние последователи Будды использовали символы инь-яна, заключенные в круг и вращающиеся на той самой Оси…
Искали они с Платоновым и доказательств того, что некий доктор Иоганн Георг Фауст, когда-то учившийся в Гейдельберге, действительно оживил пивную бочку. Про это говорилось в местных хрониках. Якобы работники пивоварни никак не могли выкатить из подвала тяжелую бочку с пивом. Фауст же сел на нее верхом и прочел какое-то магическое заклинание. Бочка ожила и сама вынесла седока на улицу. Это был тот самый Фауст, описанный известным сочинителем Гёте. Свидетельств магического происшествия, как выяснилось, осталось много, несмотря на то что таинственный доктор произвел сие действие тремя веками ранее.
Фауст интересовал Александра Яковлевича особенно остро. Александр Яковлевич ощущал с ним странную связь. У Фауста хоть и не было физических недостатков, но он, так же как Александр Яковлевич, сторонился людей – и так же искал вечной любви. Александр Яковлевич находился как раз в том возрасте, когда всякая любовь представляется вечной. Кроме того, не зная еще вовсе никакой любви, он видел в ней магию и таинство, талантливо описанные великим немцем.
Вместе с Платоновым Александр Яковлевич однажды свел знакомство с местным продавцом всякой всячины, знатоком окрестностей и менялой, говорившим, кажется, на всех языках мира, – не то цыганом, не то мадьяром по имени Мордко Вайнберг. Мордко клятвенно обещал найти то самое заклинание, с помощью которого Фауст оживил пивную бочку. Да только, похоже, оказался мошенником, потому что, взяв деньги и пообещав прийти с заклинанием на квартиру к студентам не позже чем через три дня, исчез и более не являлся.
Именно из-за своей любви к мистике Александр Яковлевич, так и не окончив курса наук, вынужден был покинуть Гейдельберг. Случилось вот что.
Однажды пасмурным осенним утром Александр Яковлевич сказал Платонову, что не пойдет вместе с ним на штудии в анатомический театр, а отправится к Мордку требовать назад свои деньги. Заодно и прогуляется. Он любил такие дни, чуть мрачноватые, но все же легкие, «перламутровые», как он говорил, когда воздух как будто светится сам по себе. Городок Гейдельберг мал: центральная торговая улица, куча уютных домиков, разбросанных по сбегающему к реке склону, да полуразвалившийся замок на вершине горы. И еще университет. Александр Яковлевич не заметил, как забрел на улочку, круто уходящую от реки вверх. Улочка оказалась совсем короткой и упиралась в старинной кладки стену из серого камня. А за стеной, выше по склону, плотный туман скрывал висящий над городом замок. Александр Яковлевич поправил студенческую фуражку, набрался решимости и направился к невысокому дому с облупившейся штукатуркой. Стоило ему сделать несколько шагов, как в окне появилось яркое оранжевое пятно.
Александр Яковлевич подошел поближе. На подоконнике за ветхой двустворчатой рамой сидел большой рыжий кот. А рядом с котом стоял недопитый стакан с чаем в старинном серебряном подстаканнике. Кот равнодушно посмотрел на пришельца огненными, под цвет шкурки, глазами и отвернулся.
«Интересно, – подумал Александр Яковлевич, – неужели этот выжига Мордко любит животных? И кто мог оставить здесь этот стакан?»
Тотчас же вообразил он прекрасную незнакомку вроде гётевской Гретхен. Впрочем, Александр Яковлевич видел Гретхен за каждым окном – красивую и таинственную, недоступную ни для кого, кроме разве что самого Фауста. Или – Александра Яковлевича… Александр Яковлевич, как Фауст, готов был купить такую любовь ценой своей бессмертной души. Да только дьявол никаких сделок ему не предлагал, а лишь насылал ночные видения, которых утром Александру Яковлевичу становилось нестерпимо стыдно…
Кот, как будто угадав его мысли, презрительно фыркнул и соскочил с подоконника куда-то вниз, за тяжелую портьеру. Тут же портьера колыхнулась вновь, и Александр Яковлевич остолбенел. К оставленному на подоконнике стакану протянулась женская рука, чуть смугловатая, но прекрасной формы, с тяжелыми перстнями, надетыми на указательный палец и на мизинец. А вслед за рукой из темноты комнаты показалось молодое женское лицо такой красоты, что Александр Яковлевич прикрыл глаза и отступил на шаг. Сделал он это не столько потому, что был ослеплен красотой, а больше от нежелания, чтобы его физический недостаток оттолкнул незнакомку. Потому что такое с ним в Гейдельберге случалось не раз.
А однажды совсем уж комичный выдался случай.
Это когда Платонов уговорил Александра Яковлевича посетить укромный домик у моста. Эдак недорого, но весело провести время. Пора, черт возьми, и ему приобщиться к радостям жизни! После мучительных раздумий Александр Яковлевич наконец согласился. Но не укрылось от него, что встретившая их на пороге веселая фрау, взглянув на него, округлила глаза от удивления. И губки брезгливо поджала. И без того трепещущий Александр Яковлевич позорно сбежал, оставив Платонова развлекаться одного. Хотя позже, по зрелом размышлении, решил, что позор состоит как раз в том, чтобы покупать любовь; что низводится, таким образом, великое таинство до простой физиологии, которую они с Платоновым как раз в то время изучали. А Александру Яковлевичу нестерпимо хотелось именно великого таинства.
Но незнакомка за окном, посмотрев в лицо Александра Яковлевича, не отшатнулась и глаз не округлила. Наоборот, чуть улыбнувшись, поманила его пальцем и указала на дверь, что находилась слева от окна. Совсем не похожа была эта девушка на веселых фрау. Кроме того, именно в этом домике и жил Мордко… Незнакомка так очаровательно поднесла пальчик к губкам и сами пухлые губки сложила так невинно, что Александр Яковлевич решился и отворил дверь дома. И представил себе свою еще неизведанную будущую жизнь: раннее утро, тепло женской руки, прохладу лестницы, по которой он спускается, любящие глаза, провожающие его, топоток детских ножек на веранде…
На ощупь пройдя темную, заставленную какой-то рухлядью прихожую, Александр Яковлевич попал в комнату. В ней было душно и витал незнакомый пряный запах. Окно было завешено портьерой, а освещала комнату стоявшая в углу на комоде одинокая свеча. Поэтому Александр Яковлевич не сразу сообразил, что никакой девушки в комнате нет. Но удивиться не успел. Откуда-то из-за спины вынырнула невысокая фигурка и, несмотря на полумрак, Александр Яковлевич немедленно узнал в ней мошенника Мордка.
– Как?! – шепотом вскричал Мордко. – Это вы?! Сами пожаловали ко мне?! Какая честь! Но зачем же?..
Немного оправившись от изумления, Александр Яковлевич хотел было тут же потребовать назад выманенные обманом деньги. Но присутствие где-то рядом красавицы сдерживало его. Кроме того, Мордко, казалось, совершенно не был смущен его появлением, а, наоборот, как будто бы обрадован.
– Да-да, – Мордко потер длинными пальцами плохо выбритый подбородок, лицо его при этом все время дергалось, будто пытался Мордко без помощи рук отогнать навязчивую муху, – понимаю, у молодых совсем нет терпения. Я ведь тоже был молод… И знаете, я тогда жил в России… – Мордко мелко покивал головой: – Удивительная страна, скажу я вам. – И тут же, видя, что Александр Яковлевич собирается возразить, замахал руками: – Все! Я все помню! Вы за своими заклинаниями! Вы даже были так добры, что заплатили вперед. Я бы сам их вам принес… О, Мордко не обманщик, вы уж поверьте! Только… на что вам эти заклинания? Вы же современный образованный человек, студент. Ну хорошо, хорошо, дам я вам заклинание, если уж непременно этого желаете…
Тут Александр Яковлевич почувствовал, как что-то толкнуло его чуть пониже колена. Он вздрогнул, но, увидев ластившегося к нему рыжего кота, вспомнил о красавице. Неужели она дочь этого пройдохи? Но спросить о девушке отчего-то не решился.
– А-а-а, – пропел Мордко, – я вижу, вы уже познакомились с Йоселе! Вот смотрите, Йоселе, мудрое существо, хотя, казалось бы, всего лишь кот. Он такое понимает про эту жизнь, что и царю Соломону не было ведомо. Так вот, он не ко всякому идет, знаете ли. Ох, не ко всякому… – Мордко смешно задвигал носом, как-то странно, словно оценивая, оглядел Александра Яковлевича с головы до ног и вдруг расплылся в улыбке, обнажив кривые белые зубы. – Ах, ну конечно, как же я сразу-то не сообразил? Знаете, что я вам скажу? Сейчас-сейчас… Обождите секундочку…
Отчего-то заторопившись, Мордко взял кота на руки и вместе с ним выбежал из комнаты.
«Почему я здесь?» – подумал Александр Яковлевич. Им овладело странное беспокойство. Может быть, стоило просто скрыться, пока не вернулся этот Мордко. Бог уж с ним, с деньгами. В конце концов можно будет прийти потом, вместе с Платоновым…
В этот момент в комнате снова появился Мордко. Он амикошонски похлопал Александра Яковлевича по плечу. Потом, как будто прислушиваясь к чему-то, суетливо полез в комод, дергая его ручки так, что чуть не уронил свечу. Наконец он достал небольшой сверток и протянул Александру Яковлевичу.
– Вот тут, – сказал он, тяжело дыша, – вот тут вы найдете для себя кое-что важное. Да берите же!
Поймав недоуменный взгляд Александра Яковлевича, Мордко сказал, что рукопись стоит немалых денег, но Александру Яковлевичу она достанется бесплатно. Так что он готов даже вернуть выданную вперед плату. И протянул будто бы заранее приготовленные деньги. Пораженный Александр Яковлевич взял и то и другое. Но вдруг вспомнил про девушку. Да что же это он?!
И тут Александру Яковлевичу все стало ясно. Он случайно проник в страшную тайну: девушка, которую он увидел в окне, была украдена этим негодяем. И тот жест, который он, Александр Яковлевич, принял за приглашение, был просьбой о помощи. Да иначе и быть не могло! Зачем Мордко стал бы безвозмездно отдавать ему какие-то свертки да еще и возвращать выманенные хитростью деньги? Только не на такого напал, мерзавец! Лицо девушки, возникшее перед мысленным взором Александра Яковлевича, показалось ему еще более красивым, только очень грустным. Ее прекрасные глаза смотрели на него с укоризной. Александр Яковлевич кинулся на Мордка с кулаками. Освободив девушку от старого развратителя – а от кого ж еще? – обретет он свою Гретхен, к тому же никакой души дьяволу продавать не придется. На миг Александр Яковлевич почувствовал себя древнегреческим Персеем; показалось ему, что движет им та самая центростремительная сила Бытия, убедительно описанная господином Крашенинниковым.
Но только получилась из всего этого ужасная и даже непереносимая для достоинства Александра Яковлевича сцена. Стоило ему оттолкнуть Мордка, чтобы проникнуть во внутренние покои, где, без сомнения, негодяй держал свою жертву, как вдруг в комнату ворвались какие-то люди. Штора на окне была немедленно сорвана, и оказалось, что Александра Яковлевича держат за руки двое полицейских. А третий, немолодой господин в штатском, стоит перед ним и улыбается. Улыбка его показалась Александру Яковлевичу отвратительной.
Случившееся далее Александр Яковлевич видел словно отстраненным взглядом. Как будто все это происходило не с ним. Полицейским Мордко заявил, что древняя рукопись, а главное, перстень – неимоверной цены перстень! – украдены у него вот этим молодым студентом, пришедшим занять денег. И прискорбный сей факт готов он подтвердить клятвенно.
– Да-с, – закивал головой Мордко, – да-с, такое, увы, случается. И часто. Проиграется студентик в кости или карты. А долги-то, долги отдавать нужно. Вот и крадет…
От негодования и творящейся несправедливости Александр Яковлевич онемел и ничего толком в свое оправдание сказать не смог. А Мордко все говорил и говорил, поглядывая на господина в штатском.
– Ого, какой улов! – перебил его тот. – И что же нам теперь с ним делать?
– Господа, господа, – вдруг нехорошо засуетился Мордко, – да что вы? Прошу вас, только не в моем доме… Я и так рискую.
– Ну-у, – протянул немолодой господин, – как раз именно в вашем доме, милейший.
У Александра Яковлевича упало сердце. Он дернулся, но вырваться не получилось. Полицейские держали его крепко.
– Вы, вероятно, мистикой интересуетесь, коли с Мордко связались? – вдруг по-русски спросил господин в штатском.
Он оценивающе оглядел Александра Яковлевича, бесцеремонно остановил взгляд на глазах и скривил губы. Над верхней губой, – Александр Яковлевич только сейчас это заметил, – красовались тонкие черные усики. Затем повелительно повел подбородком, и Александра Яковлевича немедленно отпустили.
– Да-а, вы, сударь, попали в переделку. Да я вас, кажется, знаю. Студент медицинского факультета, не так ли? Господин Калашевский? Однако же и натворили вы дел. Еще спасибо скажите, что я рядом оказался. А то забрали бы в участок, ну и… сами понимаете, врывается в дом незнакомый господин, накидывается на нашего милейшего хозяина. Германия, как вы знаете, страна орднунга. Тут даже грабители ведут себя вежливо. И вдруг такой дебош…
Александр Яковлевич покраснел. Его романтический порыв обернулся совершеннейшей мальчишеской глупостью. Он вляпался в отвратительную историю.
– Да уж ладно, не следует все истолковывать в дурную сторону, – успокаивающе сказал господин в штатском. – Вашему делу помочь можно. Кстати, позвольте представиться: барон фон Берг, Ксаверий Иванович.
К своему стыду, Александр Яковлевич почувствовал огромное облегчение. Он начал сбивчиво и путано объясняться про обстоятельства, приведшие его к Мордку, и еще сбивчивей про девушку, позвавшую его на помощь.
– Да-да, конечно, – закивал головой фон Берг, – благородно получается. Но, к сожалению, у Мордка другая, так сказать, версия. Отвратительный тип, согласен, но дура лекс сед лекс[14], как говорится. Ну-с, молодой человек, давайте-ка поступим вот как…
Фон Берг сделал паузу, будто желая выслушать возражения, а потом добавил, что будет рад помочь земляку, раз уж такой, как говорят французы, пердимонокль с ним приключился. Правда, полицейский протокол, увы, уже составлен: немецкая аккуратность, ничего не поделаешь. Но это не страшно. Уж как-нибудь. Не портить же жизнь молодому человеку из-за такой нелепости. Только вот здесь, у Мордка, объясняться неудобно, поэтому барон просит прийти прямо к нему в апартаман, так сказать. Если, конечно, не придет Александру Яковлевичу охота, как Фаусту, верхом на бочке прискакать…
– Шучу-шучу! – Фон Берг, взъерошив усики, растянул узкие губы в улыбке. – Вы ведь не масон, верно? Они тоже любители таинственного. Или все же состоите в какой-нибудь ложе? – Фон Берг вдруг уколол Александра Яковлевича острым взглядом, который тут же стал насмешливым. – Нет? Ну и ладно. Давайте-ка мы с вами встретимся завтра же, прямо с утра. Вы не против? Прекрасно! Да, и последнее: вы уж другу своему, Платонову, не говорите ничего о сегодняшнем происшествии. Человек-то он хороший, не спорю, но ведь обязательно проболтается. А зачем вам это? Ведь он и про ваше неудачное посещение э-э… веселого дома не утерпел, рассказал в теплой компании… Да вы не смущайтесь, чего уж там. Просто примите к сведению. Хорошо?
И не дожидаясь ответа, крепко взял Александра Яковлевича под руку. Вместе они вышли из домика, спустились к набережной, и на прощание фон Берг вручил ему свою визитную карточку. В этом человеке было что-то такое, что вызывало одновременно и опаску, и интерес… Как он оказался в этом проклятом доме? Ну про негодяя Мордка все понятно – не захотел отдавать денег и вызвал полицию. Но вот барон… И главное, почему полицейские ему подчинились? Ведь тут не Россия, местные полицейские – не городовые, взяток не берут.
Александр Яковлевич задумчиво шел по набережной. Его не покидало ощущение, что кто-то сыграл с ним злую шутку, за которой таится нечто опасное…
Туман истаял, но осенний день, перевалив на вторую половину, угасал, с реки потянуло промозглой сыростью. Александр Яковлевич уже собирался было свернуть с набережной, когда вдруг сзади к его локтю прикоснулась чья-то рука. Вздрогнув, он обернулся и увидел перед собой ту самую красавицу. Сейчас она показалась Александру Яковлевичу уже не таинственной и даже как будто не такой привлекательной. Может быть, виновата в этом была глупая шляпка с вуалью, какие носили все городские мещанки. И еще, несмотря на поношенный салоп, успел заметить Александр Яковлевич, что фигурка у нее гибкая, а ножки, в легких башмачках, изящные. Даже утратив таинственность, незнакомка все же оставалась трогательной и милой.
– О господин, – проговорила девушка, – я совершаю ужасное! Но пожалуйста… Отец отдал вам бумаги… Умоляю, верните их! Ведь деньги вам возвращены сполна…
Тут только вспомнил Александр Яковлевич о свертке, который ему вручил Мордко. Странно, но полиция так и не обыскала его, и, следовательно, сверток должен быть здесь. Он опустил руку в карман шинели, но в кармане ничего не оказалось. Деньги, переданные ему Мордком, были, а вот сверток исчез. Александр Яковлевич растерянно покачал головой. Незнакомка поняла его жест по-своему.
– Я готова на все! – прошептала она. – Я честная девушка, но тут… вы понимаете? Абсолютно на все!
Оглянувшись, незнакомка шагнула еще ближе, так что Александр Яковлевич снова уловил тот самый пряный запах, что стоял в комнате Мордка, и коротким движением распахнула салоп. Будто бомба разорвалась перед Александром Яковлевичем. Видел он женские тела в анатомическом театре. Там, лишенные движения, размякшие и безликие, они, казалось, были напрочь лишены пола. А чтобы вот так… Нет, что скрывать, еще совсем недавно Платонов показывал ему тайные картинки, сделанные по методе месье Дагера, рассмотрев которые, Александр Яковлевич немедленно почувствовал жгучий стыд. Но то картинки! Александр Яковлевич скорее ощутил, чем увидел, нечто невероятное, головокружительное и даже страшное в своей откровенности, открывшееся ему под распахнувшимся салопом. Потому что девушка мгновенно запахнулась, глядя на него со слезливой решимостью.
– Но… – растерянно пробормотал Александр Яковлевич, – я не знаю, кажется, я где-то обронил… Да вот, посудите сами, сударыня…
Он похлопал себя по пустым карманам.
«Господи, – подумалось ему в этот момент, – это чудо… или чудовище, не знаю… Но я так не могу!»
И не заботясь о том, что выглядит смешным, бросился бежать в сторону моста, к университету, к людям. Как назло, набережная была пустынна, и, даже свернув у пивоварни Брегера к дому, Александр Яковлевич не встретил ни души. К счастью, дверь у Платонова оказалась приоткрыта. Значит, хозяин был дома. Александр Яковлевич ворвался в комнату так, что сидящий с книгой у стола Платонов вздрогнул.
– Да все ли с вами в порядке, – с участием спросил он, – на вас лица нет… Что же, не вернул вам этот негодяй денег? Вы потому так расстроены?
Как ни рвалось только что пережитое наружу, вспомнил Александр Яковлевич предупреждение фон Берга; вспомнил и то, что, кроме него самого и Платонова, про происшествие в укромном домике действительно никто более знать не мог. Вот ведь, оказывается, и на Платонова положиться нельзя… Получается, он совсем одинок, оставлен один на один со своей новой бедой. Пробормотав что-то невнятное, Александр Яковлевич забежал в свою комнату. И когда бросился ничком на кровать, вдруг снова накатило ощущение, что его пытаются обмануть, увести в сторону от чего-то важного. Уж не прикоснулся ли он ненароком к настоящей тайне?