Сцена была вовсе не динамичная и волнительная, как в кино, где герои спешат в аэропорт, несутся по оживлённой дороге, огибая и подрезая другие машины, и сигналят без перерыва. Или, скажем, сбегают с места преступления в угнанном авто. Мы были скорее как большая синяя черепаха, которая медленно ползла в сторону зоопарка. У мамы ещё и сел телефон, поэтому она не могла написать мисс Кёрби, что мы в пути, а я свой не захватил.

– Ма-а-ам, можешь быстрее?

– Ави! Мы же не хотим попасть в аварию только потому, что спешим в зоопарк? Сиди тихо, пожалуйста. Мы успеем.

Я тяжело вздохнул. На часах было шестнадцать минут пятого. А зоопарк закрывался в половину шестого. Наконец мы подъехали на парковку, и мама остановилась у огромной таблички «ТОЛЬКО ДЛЯ ТАКСИ».

– Здесь нельзя! – воскликнул я.

– Знаю! Вон Джонс, беги к ней.

Мистер Кёрби передал маме её билет через окошко, а я выскочил из машины и побежал к скамейке. Джонс радостно скакала на месте, как всегда, если её распирало от приятного волнения. Я помахал своим радужным шарфом, чтобы она меня увидела.

– Извини, что опоздал!

– Август, привет! Как чудесно, что ты всё-таки до нас добрался, – сказала миссис Кёрби. – Как прошёл гранд-финал?

– Мам! – выкрикнула Джонс. – Не сейчас! Обезьянка ждёт!

Мы помчались вперед, и её родители едва за нами поспевали.

– Победили? – спросила Джонс на бегу.

Мимо мелькали суматранские тигры, азиатские слоны, жирафы и сурикаты. Мне хотелось замедлить шаг и всех их рассмотреть, но мы пришли сюда ради тонкинского гульмана.

– Да, победили! И я забил гол!

– Ух ты! Вас наградили?

– Да, всем выдали по медали. А ещё я сказал папе, что больше не хочу играть в футбол. Официально вышел из команды! Ура!

Хотя мы с папой поссорились, да и медаль, наверное, не стоило выбрасывать, всё равно я не жалел о своём решении.

* * *

Все слышали новость о новорождённой Мэймэй. И вольер с тонкинскими гульманами оказался самый популярный. Нам пришлось стоять на цыпочках и разглядывать обезьянок через толпу.

– Ничего себе! Вот она, – сказал я, заметив комочек оранжевой, как мандарин, шерсти под длинной лапой матери. – Какая миленькая!

Я показал на обезьянку, огненно-яркую на фоне взрослой самки – угольно-чёрной и с белыми усами, похожими на следы от молока.

– Где? – спросила Джонс. – Я ничего не вижу. Она слишком далеко. Всё мутное.

Нет уж, мы сюда пришли не для того, чтобы Джонс смотрела на размытые пятна.

– Подойдём ближе, – предложил я и взял её за руку.

Мы стали проталкиваться через толпу, извиняясь перед всеми за то, что не ждём своей очереди. Впрочем, никто особо и не сердился. Отец одного ребёнка, который сидел у него на плечах, даже отошёл в сторону, пропуская нас вперёд.

Самка тонкинского гульмана забралась на ветвь дерева, и мы увидели, как Мэймэй держится за её живот крохотными лапками. А потом малышка повернулась и посмотрела прямо на нас. Она выглядела почти как человек, с большими ушами, блестящими чёрными глазами и очень серьёзным выражением на мордочке. Джонс улыбнулась и стиснула мою руку.

– Первый пункт выполнен! – торжественно объявил я.