Токио 2020 год

Две недели спустя университет напомнил, что по части жестокости вполне способен соперничать с бывшими подругами.

Юто объявил о групповом проекте в конце лекции, когда я уже успела поверить, что хотя бы сегодня обойдусь без очередной эмоциональной катастрофы. Задание выглядело безобидно: разобрать политическую кампанию по медиаматериалам, публичной риторике и источникам. Для будущих журналистов — вполне полезная практика. Для меня — хороший повод зарыться в чужие речи и таблицы, где любое предательство хотя бы имело дату и ссылку.

Потом на экране появился список групп. Я поискала глазами свою фамилию, правда ледом шла фамилия Маю. Несколько секунд я смотрела на экран, надеясь, что буквы сами придут в порядок.

Ошибка. Другого разумного объяснения не находилось. Университетская система, видимо, решила устроить проверку моей психической устойчивости и записала меня в социальный эксперимент без согласия.

Я подняла руку, Юто оторвался от ноутбука и посмотрел на меня.

— Да, Сато-сан?

В аудитории он соблюдал профессиональную дистанцию с такой безупречностью, что рука сама потянулась к лежащей на столе ручке.

— Можно поговорить после пары?

Юто на мгновение оторвался от бумаг и посмотрел на меня.

— Да.

Маю сидела двумя рядами дальше. Глаз от телефона она не подняла, только уголки губ слегка приподнялись. Мне немедленно захотелось продемонстрировать всю свою взрослость и по чистой случайности уронить на неё проектор.

Остаток лекции тянулся мучительно долго. Студенты убирали тетради, переговаривались о темах, назначали встречи в библиотеке. Я ждала, когда аудитория опустеет. Юто тем временем складывал распечатки возле преподавательского стола с таким усердием, что для меня в его занятиях места явно не находилось.

Меня это раздражало. Хотя стоило ему обратить на меня внимание, раздражение наверняка стало бы ещё сильнее. Последние студенты вышли, дверь за ними закрылась. Я подошла к преподавательскому столу и положила перед Юто лист.

— Переведите меня в другую группу.

Он поднял глаза.

— Сато-сан…

— Только не этим голосом.

Юто промолчал. Я прекрасно понимала, как звучит моя просьба. Юто временно вёл курс, я оставалась студенткой, а учебный план не обязан был учитывать наши личные драмы. С разумной точки зрения спорить было не о чем.

Только вся эта разумность рассыпалась, стоило вспомнить, с кем мне предлагали работать. Совсем недавно Маю улыбалась, рассказывая, как моя боль обернулась для неё победой.

— Я не справлюсь с ней, — сказала я тише.

Юто опустил взгляд к списку.

— Проект оценивается по результату работы, отношения между участниками на оценку не влияют.

— Прекрасно. Осталось вышить это на подушке и бросить ею в Маю.

— Акико. — он произнёс моё имя поспешно, с усталостью, которой в голосе преподавателя быть не полагалось.

От этого стало больнее.

— Я серьёзно. Поменяйте меня с кем-нибудь. Одна строчка в списке.

Его пальцы сильнее сжали край стола.

— Всё сложнее.

— Почему?

— Мне придётся объяснять, с какой академической целью я изменил состав одной-единственной группы.

— Цель вполне академическая: одна из студенток рассчитывает дожить до защиты проекта.

— Это личная причина.

— От этого она не становится менее важной.

— Я знаю.

Мне показалось, он уже готов уступить. Сейчас вздохнёт, поправит список, скажет несколько спокойных слов — и мир хотя бы ненадолго перестанет ощетиниваться на каждом шагу.

Юто опустил лист на стол.

— Я не могу.

Два ровных слова оборвали эту надежду и я отступила на шаг.

— Не можете или не хотите?

Он оставил вопрос без ответа. Из коридора донеслись чьи-то шаги, затем хлопнула дверь соседней аудитории. Я уже слышала, насколько несправедливо прозвучали мои слова, но злость помогала держать спину прямо, когда хотелось сжаться и исчезнуть.

— Ясно. — горло сжало от спазма, но остановиться было практически невозможно —Профессионализм, объективность, академическая дистанция.

Лицо Юто сохранило прежнее выражение.

— Я объясню всей группе правила взаимодействия. — как маленькой обьяснял он мне, от несправедливости хотелось спрятаться под стол, как в детсве — Если их нарушат, вмешаюсь.

— Какая щедрость. — произнесла я это прежде, чем успела прикусить язык, Юто продолжал смотртеь на меня ника не комментируя мою вспышку злости, это оказалось выше моих сил.

Я схватила лист и направилась к выходу. У двери рука легла на ручку, но я задержалась. Ждала, что Юто всё-таки окликнет меня. Предложит выход. Скажет хотя бы, что мне не придётся разбираться со всем одной.

За спиной никто не позвал.

Я вышла в коридор и захлопнула дверь с такой силой, что сама поморщилась. На улице уже лило. Несколько минут назад над кампусом висело серое небо, теперь дождь плотной стеной заливал дорожки и корпуса. Похоже, погода решила присоединиться к моему настроению единственным доступным ей способом.

Зонт, конечно, остался дома. Я стояла под козырьком и смотрела на залитый кампус. Свалить всю вину на Юто не получалось. Он поступил честно, профессионально, сделал ровно то, что полагалось преподавателю.

От этого я злилась ещё больше. Как он вообще посмел быть прав, когда мне было больно?

Я шагнула под дождь. Кампус расплылся за потоками воды. Студенты перебегали между корпусами, прикрывая головы сумками и прозрачными зонтами. Возле автомата с напитками кто-то смеялся, у ворот пищал светофор, ветви гинкго прогибались под дождём.

Через пару минут одежда промокла и прилипла к телу. Ещё немного — и в список ненавистных вещей окончательно вошли политология, групповые проекты, академическая этика и люди, умудряющиеся поступать правильно в самый неподходящий момент.

Дверь квартиры я открыла резким поворотом ключа. Мама выглянула из кухни одновременно с тем, как дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной. Где-то возле лифта возмущённо пискнул датчик.

— Акико? — осторожно позвала она.

— Потом.

Мама окинула меня взглядом.

— Ты промокла.

— Успела заметить.

— Дождь?

Я стянула обувь, избегая её глаз.

— Университет плюнул мне в лицо.

Она выдержала короткую паузу.

— Тогда чай.

— Обойдусь.

— Значит, чай покрепче.

Я прошла в комнату, оставляя на полу мокрые следы, и прикрыла дверь уже осторожно. Мама тут ни при чём.

Виноваты были Юто, я, Маю и этот дурацкий дождь, начавшийся именно тогда, когда мне отчаянно захотелось, чтобы хоть кто-нибудь однажды выбрал меня.

* * *

Юто стоял у окна пустой аудитории и смотрел на кампус, исчезающий за дождём. Прошло несколько минут, прежде чем он заметил собственное вмешательство в погоду.

Тяжёлые струи стекали по стеклу. Внизу студенты спешили к воротам, над дорожками один за другим раскрывались зонты. Вода растекалась по плитке, листья гинкго, прибитые ливнем к земле, становились тёмными.

Юто закрыл глаза.

— Хватит, — приказал он вполголоса.

В ответ дождь ударил по окнам ещё сильнее.

Перед глазами опять появилось лицо Акико. Сначала надежда, когда она обратилась к нему с просьбой. Затем короткое неверие и обида, которую она спрятала за колкостью. Акико понимала, почему он отказал. От этого легче не становилось.

Юто ухватился за край стола. Под ладонью хрустнул пластик.

Достаточно было исправить список. Перенести её фамилию в другую строку, освободив от совместной работы с женщиной, которая однажды её предала. Одна правка могла избавить Акико от этого.

В прежних жизнях он действовал так же. Туман прятал опасные дороги, письма пропадали раньше, чем могли разбить ей сердце, вода уходила в другое русло, а мосты обрушивались перед теми, кто следовал за ней. Годами Юто считал это защитой. Лишь позже признал, во что превращалась его забота: он оберегал её и одновременно лишал возможности решать самой.

Теперь он был рю — обессиленным после испытания, скованным правилами куда крепче, чем когда носил облик водяного змея.

Сегодня от всей его силы осталось одно слово: отказ.

Дверь аудитории закрылась сама.

— Наслаждаешься? — спросил Юто, не отрывая взгляда от окна.

У преподавательского стола полоса света пошла разрезом, проведённым невидимым когтем. Из него вышла Такахаси-сан в человеческом облике. В одной руке она держала сухой зонт, а по выражению её лица Юто сразу определил: разговор будет долгим.

— Твоим трагическим видом? — уточнила кицунэ. — Совсем немного.

— Уходи.

— Сначала прекрати дождь. Ещё немного — и половина района поплывёт.

Юто оглядел кампус, залитый водой.

— Я этого не планировал.

— Стихийные бедствия вообще редко планируют. Особенно драконы, которым не повезло в любви.

Такахаси-сан подошла к столу. Ей хватило одного взгляда на лежавший там список.

— Она попросила о переводе?

— Да.

— Ты отказал?

Юто оставил вопрос без ответа. Улыбка исчезла с лица кицунэ.

— Хорошо.

Он резко обернулся.

— Хорошо?

— Ты сделал правильно.

— Она ушла под дождём.

— Который устроил ты.

— Такахаси-сан…

— Тогда не заставляй меня изображать голос разума. Мне совершенно не идёт эта роль.

Кицунэ изящно провела ладонью возле лица. Юто уже смотрел в другую сторону.

Акико давно исчезла из виду, но его взгляд по-прежнему держался за дорожку, по которой она ушла без зонта. Капли, падавшие на её плечи, Юто ощущал собственной водой.

— Ей теперь работать с той, кто её предала. А мне смотреть на это?

Юто провёл пальцами по волосам и остался на месте.

— Тебе нужно преподавать. А ей — самой решать, как жить, даже если тебе больно принимать её решения.

Он коротко усмехнулся.

— Жестокость теперь так красиво называется?

Такахаси-сан остановилась рядом. В тёмном стекле за её спиной на мгновение раскрылся веер полупрозрачных рыжих хвостов.

— Жестокость начинается, когда любовь превращают в разрешение распоряжаться чужой жизнью. Сегодня ты дал ей уйти. За это я тебя хвалю.

Юто отвёл глаза.

Мир раз за разом находил у Акико самые уязвимые места. Боль семи жизней сделала его драконом, а перед обычной человеческой жестокостью его сила по-прежнему ничего не могла изменить.

— Тогда зачем мне всё это? Сила. Память. Испытание. Зачем становиться рю, если я не могу защитить её даже от группового проекта?

По запястью проступил серебристый рисунок чешуи.

— Я бы отдал ей весь мир, — продолжил Юто. — Убрал опасность с каждой дороги, отвёл любую беду, смыл всё, что может причинить ей боль.

— Вот поэтому решение должно оставаться за ней.

Юто поднял на неё глаза.

— Ты говоришь о моей любви как о преступлении.

— Я говорю о страхе. О том самом, из-за которого однажды ты уже лишил её свободы.

За окном дождь ослаб. По стеклу тянулись тонкие дорожки воды.

Такахаси-сан заговорила мягче:

— Акико выбрала журналистику. На её пути будут неприятные люди, чужая ложь и предательство. Безопасным садом эта дорога никогда не станет. Если убрать с неё всех, кто способен причинить ей боль, однажды от самой дороги ничего не останется.

— Она не должна идти одна.

— Сегодня ты остался рядом. — Юто горько усмехнулся. — И позволил ей справиться самой. Её решение оказалось для тебя важнее желания вмешаться и всё исправить. Быть рядом — значит идти вместе. Направление она выберет сама.

Юто опустил голову. Верные замечания раздражали его больше любых других, а кицунэ умела безошибочно выбирать самые неприятные.

— А теперь прекрати дождь, — добавила она. — Ещё немного твоей академической выдержки, и станцию затопит.

Юто выдохнул, и в усталом звуке мелькнул смех. Ладонь легла на холодное стекло.

Ливень пошёл на убыль. Тяжёлые струи разбились на мелкие капли, вода потекла с крыш, открывая за серой завесой здания кампуса.

Такахаси-сан одобрительно кивнула.

— Уже меньше напоминает эмоциональное наводнение.

— Ты ужасная мать.

— Я великолепная мать, — назидательно возразила она. — Несколько веков присматриваю за упрямыми мифологическими существами.

Она сунула ему папку.

— Домой. Тебе нужно отдохнуть.

— Я в порядке.

— Ты всегда в порядке до минуты, когда из-за девушки начинает меняться погода.

Юто оставил это без ответа.

Вечером он долго не мог уснуть.

За окном мерцал город. Растения шуршали за закрытыми створками, кодама копошились во мхе у порога и время от времени хихикали. В другой день Юто давно заставил бы их угомониться. Сегодня их возня мешала мыслям разойтись ещё дальше.

Перед глазами снова возникала Акико под дождём: мокрые волосы, напряжённые плечи, быстрые шаги. Дома она наверняка хлопнула дверью, а её русская мать, услышав это, сразу поставила чайник.

Юто мог подарить ей целый мир. Поднять над водой мосты, вывести дороги к свету, вырастить сад под её окнами. Убрать с её пути каждого, кто заставит её сомневаться в себе, заслонить от чужой жестокости и боли, которая приходит без приглашения.

Но выбор принадлежал Акико. Юто прикрыл глаза. Под кожей постепенно остывала драконья чешуя. Семь жизней ожидания привели его к силе рю. Теперь приходилось учиться оставлять эту силу без применения. Он повернулся на бок. Несколькими этажами ниже жила Акико — обиженная, промокшая, драгоценная для его памяти. А собственную жизнь она по-прежнему выбирала сама. Юто предстояло научиться с этим жить.