Глава 2

Ворон

Приехал в Кедровск три дня назад.

Не планировал задерживаться, думал, посмотрю, убедюсь что все в порядке, успокоюсь. Именно так это формулировалось внутри, когда я садился в поезд: убедиться что все в порядке.

Как будто я был ревизором, а не человеком, который не мог нормально спать две недели после сообщения Кости. Костя написал коротко:твоя кедровская бывшая замуж выходит. Вдруг интересно.

Три часа смотрел в потолок госпитальной палаты. Потом написал ему:откуда знаешь. Он ответил:знаю. Больше ничего не написал, потому что Костя это Костя, скажет ровно столько, сколько нужно чтобы ты сам додумал остальное.

Я додумал и нашел ее страницу в социальной сети. До этого не искал. Пятнадцать лет не искал принципиально, намеренно, с той же железной дисциплиной, с которой соблюдал все остальное.

Есть вещи, которые нельзя себе позволять, если хочешь нормально работать. Я знал это правило и соблюдал его. Кристина Родионова была именно такой вещью.

В четверг дисциплина кончилась.

Не знаю точно почему в четверг, а не раньше. Может потому что вернулся в родительскую пустую квартиру, с чехлами на мебели и запахом нежилого пространства и что-то в этой пустоте щелкнуло.

Может потому что за окном был Кедровск, который я не видел столько лет, а Кедровск и Кристина в голове всегда стояли рядом, неразделимо. Просто взял телефон и нашел.

Две минуты поиска. Мог сделать это в любой из последних пятнадцати лет, в любую из ночей когда не спал, в любой из моментов когда запрещал себе думать в определенную сторону.

Две минуты.

Первое фото на странице: она смеется, лето, где-то на природе, волосы распущены. Я смотрел на экран и не мог точно сформулировать что именно происходит, потому что происходило сразу несколько вещей одновременно и ни одна из них не поддавалась нормальной классификации.

Она была красивой в девятнадцать.

Сейчас она была другой красотой: взрослой, сложившейся, той которая не требует доказательств. Пышнее, мягче по форме, с тем особенным выражением в глазах которое появляется у людей, которые прожили достаточно и знают себе цену.

Я пролистал страницу вниз и понял, что делаю это медленнее, чем нужно для просто поиска информации. Намного медленнее.

Фото с кафе. С подругами. Рабочая конференция, она в строгом жакете и с таким выражением, которое я у нее не помнил, профессиональным, чуть жестким, уверенным. Юрист. Это шло ей так же, как все остальное.

Потом я добрался до фотографии с кольцом.

Она шутливо, театрально, с улыбкой протягивала руку к камере и на безымянном пальце сверкает помолвочное кольцо. Комментариев под фото было много, все восторженные, подруги писали заглавными буквами и со множеством восклицательных знаков.

Я смотрел на это фото дольше, чем на все остальные вместе взятые. Потом отложил телефон, встал, прошел на кухню, покурил, выпил воды, вернулся, снова взял телефон. Кольцо никуда не делось.

В комментариях подруги открыто обсуждали девичник, подробно, с адресом ресторана и временем. Люди делятся такими вещами совершенно не думая о том, кто это может читать. Я читал.Перечитал дважды, запомнил все с первого раза, но перечитал все равно.

Пятница. Ресторан на Советской. С восьми вечера. Отложил телефон и лег на диван смотреть в потолок.

Родительская квартира молчала вокруг. На полке в комнате стояли старые фотографии, я видел их краем зрения и не подходил. Знал что там есть и ее фото, потому что мать всегда любила Кристину и говорила об этом вслух, не стесняясь. Мать вообще не умела молчать о том, что считала важным.

Я лежал и думал о том, что правильный человек в моей ситуации поздравил бы ее мысленно, пожелал счастья и занялся восстановлением. Правильный человек понимает, что пятнадцать лет это пятнадцать лет, и поезда уходят именно в ту сторону, в которую едут, а не в обратную.

Правильный человек не пролистывает чужую страницу в социальной сети три раза за вечер.

В пятницу я стоял у ресторана с восьми.

Не снаружи, в машине, припарковался напротив, на стороне с хорошим обзором. Ждал. Это мое лучшее умение, единственное в котором я готов признать превосходство над большинством людей. Ждать могу бесконечно, без потери концентрации и без раздражения.

В этот раз концентрация давалась тяжелее обычного. Она вышла в половине одиннадцатого. Одна.

Красное платье я видел еще в комментариях, подругам написала, что купили специально. На фотографии платье выглядело одним образом. В реальности, в вечернем свете, когда она вышла на крыльцо и прижала телефон к плечу, оно было совершенно другим.

Я смотрел в окно машины и думал только об одном: я ждал слишком долго. Не в смысле этого вечера. В смысле всего.

Она ходила по крыльцу, разговаривала по телефону, смеялась чему-то. Фата с сердечками съехала набок, и она не замечала, и это было так узнаваемо, она всегда не замечала таких вещей, всегда думала о разговоре, о деле, о человеке рядом, а не о том как выглядит при этом. Я помнил это.

Разговаривала с женихом, это было понятно, голос был мягким, я не слышал слов, но видел по лицу. С женихом ей было хорошо. Спокойно. Это надо было остановить.

Не потому что я имею право. Никакого права у меня не было, это я понимал трезво. Но трезвое понимание и то, что происходило внутри, находились в данный момент в разных измерениях и никак друг с другом не взаимодействовали.

Вышел из машины когда она наклонила голову и закрылась волосами, поправляя что-то на ноге, отойдя в дальний темный угол, там не было камер, я проверил.

Дальше действовал быстро и профессионально. Пятнадцать лет выработали в теле определенную память, которая включается сама, без участия сознания. Телефон, куртка на голову, движение к машине, багажник. Все заняло меньше времени, чем описание.

Она кричала.

Громко, зло. Именно зло, не испуганно, и это было одновременно хорошо и невыносимо. Хорошо потому что страх был бы хуже. Невыносимо потому что ее голос, злой, настоящий сквозь металл и закрытую крышку, был первым живым звуком от нее за пятнадцать лет, и это оказалось физически ощутимым.

Сел за руль и поехал, слушал как она кричит, потом затихла. Три часа дороги.

Я думал об одном: как она смотрела на меня с крыльца. Не на меня, она не знала что я там. Просто смотрела куда-то в ночь, на секунду, пока разговаривала. И в этой секунде было что-то, я не мог назвать что, слишком далеко, слишком темно, но что-то было.

Может, ничего не было. Может, я искал то, что хотел найти.

Когда доехали до старой дедовской заимки в тайге, открыл багажник, Кристина медленно выбралась, тело затекло, платье перекрутилось, фата окончательно съехала. Я помог под локоть, не думая, автоматически и в ту секунду, когда моя рука коснулась ее, что-то замкнулось.

Не метафорически. Физически. У меня на метафоры нет времени.

Как бывает когда долго нет электричества, а потом его включают и все, что работало на холостом ходу, вдруг заработало как надо. Она была теплой, живой, реальной, не фотографией на экране телефона, не голосом через металл, не воспоминанием пятнадцатилетней давности.

Настоящей. Она это тоже почувствовала. Я понял по тому, как замерла на долю секунды. Потом узнала.

Произнесла мою фамилию, сначала вопросительно, потом с нарастающим пониманием, потом так, как произносят когда хотят убить и ищут подходящее орудие. Я стоял и слушал и не оправдывался, потому что оправданий у меня не было, были причины, а это разные вещи, и не сейчас их время.

Поправил ее про три часа.

Это было глупо. Я это знал в момент, когда говорил, и все равно сказал, потому что точность это рефлекс, отключить его труднее, чем кажется. Она посмотрела на меня с таким выражением, что даже в темноте было понятно, что ненавидит меня.

Когда развернулся и пошел к дому, она молчала несколько секунд. Потом пошла следом.

Вот это, то что она пошла следом, не осталась кричать в темноту, не попыталась убежать в лес на каблуках, это я почувствовал затылком, спиной, всем чем чувствуют вещи без участия зрения. Она шла за мной. В трех шагах, молча, с ненавистью которую я чувствовал как температуру воздуха.

И все равно шла.

Открыл дом, нашел выключатель. Лампочка загорелась. Я не смотрел на нее прямо, только боковым зрением, пока разбирался с печью, нужно было протопить дом, хоть и июнь, в тайге лето другое.

Замечал красное платье, растрепанные темные кудри, фату едва державшуюся на них. Следы слез, которые она уже не вытирала, потому что злость победила все остальное.

Она была здесь.

После пятнадцати лет, просто была здесь, в трех метрах, в доме моего деда, в тайге. Живая, злая, настоящая… бывшая.

Я занимался дровами с удвоенным вниманием и думал о том, что руки до сих пор помнят как она была теплой под локоть. И о том, что объяснений она ждет давно.

Заслуживает.

Но сначала затопить печь, принести из сарая продукты которые я привез утром, словно готов переждать осаду. Потому что она в красном платье с голыми ногами, а ночи в тайге холодные, и это единственное из всего происходящего, что я могу исправить прямо сейчас.

Но эта чертова красная повязка с белыми цветочками сбивал весь настрой.