Глава 8: Рубашка на память

Мы ввалились в мои покои, и я на секунду зажмурилась от контраста. После садовой духоты, где воздух стоял плотный, как кисель, после каменных коридоров с их вечным сквозняком, который лез под одежду и выстуживал спину, здесь было тихо, тепло и пахло почему-то ванилью. Сладко, уютно, по-домашнему. Светильники горели мягким золотистым светом, делая стены чуть розоватыми, а ковры пушистыми, как облака. Ноги утонули в ворсе, и я с трудом удержалась, чтобы не стянуть сандалии прямо на ходу.

Лили, не дожидаясь приглашения, рухнула на диван, раскинув руки и хвост в разные стороны, будто её только что выбросило на берег после кораблекрушения.

— Меня несли стражники, — объявила она в потолок. Голос её звучал благоговейно, будто она сообщала не о позорном транспортировании, а о явлении божества. — Я видела императора без рубашки. Я теперь легенда гарема.

Тайра закатила глаза, но я заметила, как дёрнулся уголок её губ, а хвост чуть заметно качнулся — раз, другой, будто смех перетекал в него, не помещаясь в теле.

— Ты идиотка, — сказала она беззлобно. — Но легенда — да.

Я улыбнулась и скользнула в гардеробную, оставив их на минуту. Здесь всё было как в прошлый раз: платья рядами на вешалках, плотные, шелковистые, переливающиеся в полумраке; комод с украшениями, где что-то тихо позвякивало, когда я проходила мимо; трюмо с тремя створками, в котором отражались мои растрёпанные волосы и мокрые плечи. В углу стоял стул, на спинку которого я и собиралась повесить рубашку.

Я сняла её медленно, почти нехотя, будто расставалась с чем-то важным. Ткань была тонкой, но плотной, нагретой моим телом, и всё ещё пахла им — сандалом, дымом, чем-то диким и неуловимым, от чего внутри всё сжималось и разжималось, как кулак. Я замерла на секунду, держа её в руках, и поймала себя на мысли, что рассматриваю каждую складочку, каждый шов, каждую пуговицу, которую он расстёгивал, глядя мне в глаза.

«Дура», — сказала я себе. — «Просто дура».

Но вместо того, чтобы бросить её на стул, я поднесла рубашку к лицу и вдохнула. Глубоко, до самого дна лёгких. Потому что никто не видит. Потому что можно.

Ткань скользнула по щеке, мягкая, чуть шершавая, с едва уловимым рельефом нитей. Я зажмурилась, чувствуя, как внутри разливается тепло — такое же, как тогда, когда он накинул её мне на плечи, когда его пальцы коснулись моей ключицы, задержавшись на секунду дольше, чем требовалось. Сердце пропустило удар, потом ещё один, и где-то под рёбрами заворочалось что-то тёплое, тягучее, опасное.

— Мия, ты там не уснула? — донёсся из комнаты голос Тайры, чуть насмешливый, но с ноткой беспокойства.

Я вздрогнула, быстро свернула рубашку, чувствуя, как горят щёки, и аккуратно повесила на спинку стула. «На память», — повторила я про себя слова, которые уже сказала Лили, и вдруг поняла, что это правда.

Новое платье нашлось сразу — мягкое, длинное, с длинными рукавами, цвета топлёного молока. Я скинула мокрый купальник, натянула его, закатала рукава до локтей и одёрнула подол, поправила вырез, провела ладонями по бёдрам, разглаживая ткань. В зеркале отражалась уже не та растрёпанная беженка, а… ну, ладно, не принцесса, но хотя бы человек, который не стесняется собственного отражения.

Когда я вышла, подруги уже вовсю осматривались. Лили сидела на диване, но вся изогнулась, чтобы заглянуть в угол комнаты, где стояла высокая ваза с сухоцветами. Тайра скользила хвостом по ковру.

— Это всё твоё? — Лили указала на гардеробную, дверь в которую осталась приоткрытой, и оттуда тянуло теплом и ароматом дерева. — И платья, и... — она перевела взгляд на дверь, за которой скрылась Мирра, когда мы входили. — И служанка?

— Мирра, — кивнула я, усаживаясь на диван, поджимая под себя ноги. — Да, она приставлена ко мне.

Лили присвистнула. Глаза её округлились, а хвост замер на месте, выдавая искреннее изумление.

— Личная служанка. У нас общая. На пятерых. И ещё вечно чужие платья тырит.

Тайра хмыкнула, устраиваясь в кресле и аккуратно укладывая хвост, чтобы тот не свешивался через подлокотник и не мешал.

— Мия — личная гостья императора, — заметила она. — Разный статус, Лили. Не сравнивай.

— Я и не сравниваю, — фыркнула Лили, но без обиды, даже с каким-то уважением. — Просто... впечатляет.

В дверь тихо постучали — три коротких, отрывистых удара, — и на пороге появилась Мирра.

— Госпожа, — она склонила голову, и кончик её хвоста чуть коснулся пола в поклоне. — Принести угощение?

— Да, — сказала я. — Фрукты, сладости, что-нибудь попить. И три кружки.

Мирра кивнула и бесшумно исчезла, так, что только дверь чуть качнулась.

— И слушается с полуслова, — заметила Лили, провожая её взглядом. — Моя бы сначала пять раз переспросила, потом принесла не то, потом обиделась бы, что я недовольна. И полдня бы ходила с видом мученицы. Ещё и плакала бы в коридоре, чтобы все видели.

— Не завидуй, — сказала Тайра. — У каждой своя судьба.

Мирра вернулась быстро. Поднос, который она несла, ломился: фрукты, нарезанные тонкими ломтиками и выложенные веером, горка маленьких пирожных, посыпанных золотистой пудрой, которая искрилась при каждом движении, кувшин с лимонадом и три высокие прозрачные кружки, уже влажные от холода. Она поставила всё на низкий столик, поправила салфетку, чтобы та легла ровно, одёрнула край скатерти, и выскользнула, притворив за собой дверь с тем же беззвучным изяществом.

— Ну, — сказала я, пододвигая поднос ближе, и аромат цитрусовых ударил в нос, смешиваясь с ванилью. — Устраивайтесь. Девичник объявляю открытым.

Лили мгновенно ожила, но вместо того, чтобы лезть к фруктам, подалась вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота. Хвост её замер, только кончик подрагивал от нетерпения, выстукивая по дивану быструю дробь.

— А давайте сплетничать!

— Сплетничать? — я приподняла бровь, беря кружку с лимонадом. Стекло было прохладным, влажным, пальцы сразу намокли.

— Это она умеет лучше всего на свете, — прокомментировала Тайра, отпивая лимонад. Её губы дрогнули в улыбке, но она быстро спрятала её за кружкой. — Готовься. Сейчас узнаешь такие тайны, о которых даже стены молчат.

— Нууу, — Лили устроилась поудобнее, поджав под себя хвост, и даже прикрыла глаза для важности. — Ты знаешь, что Лэйша в молодости была фавориткой императора?Я замерла. Лэйша. Та, которая смотрит на меня как на букашку под стеклом. Та, которая предупреждала о тварях, выползающих на свет.Она? Перед глазами на секунду вспыхнула дурацкая картинка — его пальцы, касающиеся её ключицы. Я сжала кружку крепче, чувствуя, как внутри неприятно кольнуло. Дура, это же было давно. Когда тебя здесь ещё не было. А ты уже... и вообще ты же собралась домой!

— Лэйша? — спросила я, стараясь, очень стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да. Говорят, он её приблизил, когда она была молодой. А потом она сама отказалась от его внимания. Сказала, что ей интереснее порядок наводить, чем в гареме сидеть.

— И он позволил? — не поверила я.

— Он ей доверяет, — вставила Тайра, отставляя кружку на столик и поправляя складку на платье. — Это во дворце знают все. Лэйша — единственная, кто может сказать ему правду в лицо и не бояться последствий.

— А почему? — спросила я, почувствовав, как во мне просыпается любопытство, цепкое, как репей.

— Никто не знает, — пожала плечами Тайра, и на секунду её лицо стало задумчивым. — Это их тайна. Но факт остаётся фактом. Лэйша может войти к нему без доклада, и никто даже бровью не поведёт.

— Может, потому что императору нечего бояться правды? — заметила Лили. Она подобралась ближе, хвост её обвил ножку столика. — Его власть не на лести держится.

— Это как? — не поняла я.

— Ну, — Лили понизила голос, хотя в комнате и так никого не было, — Императором становятся не по крови. А по праву сильнейшего. Кто победит в бою — тот и правит. Поэтому каждый, кто достаточно силён, может бросить вызов. Но желающих мало.

— Сайхану уже несколько раз бросали, — добавила Тайра спокойно, перебирая пальцами край кружки. — Все хотели занять трон. Никто не смог.Так вот откуда они? — подумала я, вспоминая шрамы, которые видела на его теле, когда он стоял на дорожке, расстёгивая рубашку. Тёмные линии на рёбрах, на груди.Всё из-за борьбы за власть. Каждый шрам — брошенный вызов. Каждый — победа.Перед глазами тут же вспыхнул образ. Его образ. Как легко он двигался, как его хвост обвил мою талию, поднимая наверх, и я чувствовала каждую чешуйку через ткань платья. Как стоял на дорожке, расстёгивая рубашку, и даже стражники за его спиной замирали, боясь дышать.

— Никто? — переспросила я, и голос почему - то сел.

— Никто, — подтвердила Тайра. — Поэтому его и называют Непобедимым. Не за красивые глаза.

Лили хмыкнула, подхватывая ломтик фрукта и отправляя в рот.

— А глаза у него красивые. Я сегодня убедилась. Перед тем как упасть.

Тайра лишь приподняла бровь, но я заметила, как она прячет улыбку, прикусывая губу. Хвост её лениво качнулся, сметая с ковра невидимую пылинку.

— Ладно, — Лили зашевелилась, перебирая в уме запасные сплетни, и пальцы её забарабанили по подушке. — Вы знаете, что Зарина...

Она осеклась, глянула на меня, потом на Тайру, и, видимо, вспомнив, что я только что стала жертвой её манипуляций, поспешила сменить тему. Я даже заметила, как её хвост виновато дёрнулся и спрятался под подушку.

— Ладно, про Зарину потом. А вы знаете про садовника?

— Про какого садовника? — насторожилась я, отставляя кружку.

— У нас в гареме есть один садовник, — Лили уже хихикала, прикрывая рот ладонью, как нашкодивший ребёнок, и глаза её блестели. — Старый такой, ворчливый. Он цветы выращивает, которые от настроения цвет меняют. И вот однажды одна наложница, не буду называть имён, решила его обмануть, хотела, чтобы он для неё редкие цветы вырастил, а платить не собиралась. И что вы думаете?

— Что? — я уже тоже улыбалась, предвкушая развязку, и потянулась за пирожным. Золотистая пудра осыпалась на пальцы, сладкая, тающая.

— Он ей таких цветов посадил в саду! Которые от её настроения... ну, в общем, когда она злилась, они воняли. Ужасно. Вонь стояла такая, что даже птицы облетали тот угол сада стороной, а служанки носы зажимали платками. Целый месяц она не могла в сад выйти. А он скользил мимо и делал вид, что так и задумано. И кланялся ей, и желал доброго утра, а цветы цвели себе и цвели.

— Неправда, — фыркнула Тайра, но голос её дрогнул от смеха, а плечи затряслись.

— Правда! — Лили чуть не подпрыгнула на диване, хвост её распрямился и хлестнул по ковру. — Мне Лилит рассказывала, а ей та наложница, которая пострадала. Она до сих пор этот сад обходит стороной. Даже через дорогу переползает, если там ветер в ту сторону дует.

— А как её зовут? — спросила я, облизывая пальцы от пудры.

— Не скажу, — Лили загадочно поджала губы, подбирая хвост под себя. — Легенда должна хранить тайны.

— Ты ничего не хранишь, ты просто не помнишь имя, — усмехнулась Тайра, и в голосе её зазвучало такое тепло, что я невольно улыбнулась.

— Помню! Просто... это неважно. Главное, садовника этого теперь все боятся. Даже Зарина с ним вежливая, а она, между прочим, ни с кем вежливая, кроме императора.

Мы рассмеялись. Я откинулась на подушки, чувствуя, как напряжение в плечах наконец отпускает, как пальцы перестают дрожать, как где-то глубоко внутри успокаивается тот дикий зверёк, что проснулся сегодня в саду.

— А ещё, — Лили подползла ближе, почти касаясь моего плеча, и хвост её обвил ножку столика. — Вы знаете, почему библиотекарь, Керрот этот, такой злой?

— Потому что ему хвост прищемили в молодости? — предположила я, вспомнив его вопли про «отваливающиеся хвосты», и откусила пирожное.

Лили замерла, потом медленно расплылась в улыбке, такой широкой, что стало видно все зубы.

— Откуда ты знаешь?!

— Что? — я опешила, чуть не поперхнувшись крошками. — Я пошутила.

— А это правда! — Лили уже заливалась, схватившись за живот, хвост её ходил ходуном. — Ему правда прищемили хвост! Говорят, когда он был молодым, полез на верхнюю полку за свитком, и одна из магических секций захлопнулась. Хвост защемило, он провисел там полдня, пока его не нашли. С тех пор он терпеть не может, когда кто-то трогает его полки.

Тайра прыснула, прикрывая рот ладонью, и я увидела, как её хвост мелко задрожал от смеха.

— Лили, это байка. Ей лет сто.

— А он до сих пор злой, — парировала Лили, вытирая выступившие слёзы. — Значит, правда. Злоба не берётся из ниоткуда, ей нужна причина.

Я представила ворчливого Керрота, висящего вверх ногами с зажатым хвостом, его возмущённые вопли, которые разносятся по всему восточному крылу, и меня накрыло новой волной смеха. Мы хохотали так, что Лили сползла с дивана, уткнувшись носом в ворс ковра, Тайра схватилась за край столика, чтобы не упасть с кресла, а у меня заболели щёки и начало колоть в боку, и я никак не могла остановиться.

Когда мы наконец отдышались, Лили вытерла выступившие слёзы тыльной стороной ладони, перевела дух и, видимо, решила, что пора сменить тему на что-то более практичное. Взгляд её упал на приоткрытую дверь гардеробной, откуда всё ещё тянуло теплом и ароматом дерева.

— Мия, а можно я твои платья посмотрю? — и, не дожидаясь ответа, уже ползла к гардеробной, заглядывая в приоткрытую дверь. — А у тебя тут... О! — она замерла на пороге, хвост замер в стойке, будто почуял дичь. — Сколько платьев!

— Лили, — начала Тайра, но та уже скользнула внутрь, не обращая внимания на её тон.

— Можно? Я быстро!

— Можно всё, — вздохнула я, откидываясь на подушки, и услышала, как скрипнула дверь гардеробной, открываясь шире.

— Ты её разбаловала, — покачала головой Тайра, но в глазах её плясали смешинки, а хвост медленно покачивался, задевая край ковра.Из гардеробной уже доносился шелест ткани и приглушённые Лилины «ах!», звон вешалок, шорох подвесок.

— Шёлк! Настоящий! А это что? А это можно? А оно мне? А...Я улыбнулась и вдруг почувствовала на себе её взгляд. Тайра смотрела на меня, и в нём было что-то тёплое, текучее, такое, от чего становилось спокойно, как под тёплым одеялом.

— Ты как? — спросила она тихо, когда Лили увлеклась примеркой и её голос стал глуше, превратившись в счастливое бормотание.

— Нормально, — я пожала плечами и потянулась за лимонадом. Кружка успела нагреться в руках, и я прижала её к щеке, наслаждаясь прохладой. — Устала. Но нормально.

— Я не про усталость.

Я замолчала. Тайра ждала. Она не торопила, просто сидела, прихлёбывая лимонад, и смотрела на меня с тем терпением, которое бывает только у тех, кто привык ждать годами. Её хвост лежал неподвижно, только кончик чуть подрагивал, и в этом подрагивании было что-то живое, вопросительное.

— Не знаю, — сказала я наконец, отставляя кружку и обхватывая колени руками. Пальцы тут же нашли край подола и начали крутить ткань. — Всё как-то быстро. Я ещё несколько дней назад была в цирке, а сегодня...

— А сегодня ты здесь.

— Да.

Повисла пауза. В гардеробной Лили что-то напевала, перебирая вешалки. Где-то далеко хлопнула дверь, послышался приглушённый голос Мирры, потом снова тишина. В окно заглядывал вечер, окрашивая стены в тёплый янтарь, и свет этот ложился на ковёр длинными полосами, тянулся к дивану, к ногам, к рукам.

— Мия, — позвала Тайра, прерывая тишину, — Ты правда хочешь вернуться? Домой?

Кружка в руках опустела, но я продолжала водить пальцем по краю, собирая несуществующие капли. Стекло было прохладным, влажным, и эта маленькая возня помогала не смотреть на Тайру.

— Не знаю, — сказала я наконец. — То есть… знаю, конечно. Дом — это дом. Но…

Я запнулась, потому что внутри всё смешалось. С одной стороны — привычное, родное, то, по чему я скучала каждую секунду: мамин голос по утрам, папина газета, которую он вечно ронял, когда я репетировала дома, запах опилок, смешанный с попкорном. А с другой…

Перед глазами мелькнуло: чешуя, скользящая по ткани, и этот взгляд, когда он держал меня на весу. Взгляд на дорожке, когда он расстёгивал рубашку, медленно, пуговица за пуговицей. Голос:«Ты мне нужна живая» .

« Чёрт, — подумала я, чувствуя, как щёки начинают нагреваться. — Как этот змей за несколько дней пробрался мне в голову? Наверное, когда я падала, всё же приложилась головой об воду. Другого объяснения не вижу. Сотрясение. Временное помутнение. Скоро пройдёт. Ну, или не скоро. Но должно же когда-нибудь пройти, да?»

Тайра смотрела внимательно, но не давила. Только хвост её чуть качнулся, кончиком смахнул невидимую пылинку с подлокотника.

— Расскажешь? — попросила она мягко. — О своём доме. Как ты жила там?

Я подняла глаза. В её взгляде не было праздного любопытства — только тепло, такое же, как от той чашки с лимонадом, которую я уже выпила, но которое осталось в пальцах.

— Ну… — я отставила кружку, обхватила колени руками, поджав ноги под себя. — Родители у меня обычные. Папа инженер, мама бухгалтер. Живут до сих пор в нашей старой квартире на окраине города. Когда я была маленькая, мы каждое лето ездили на море, и папа вечно возил с собой гору инструментов — отвёртки, пассатижи, какой-то странный уровень, который он так ни разу и не применил. Мама говорила: «Он так чувствует себя в безопасности». А я думала: если на море нападёт пиратский корабль, папа их всех отвёрткой распугает.

Лили, которая до этого разглядывала украшения на комоде и что-то там переставляла с тихим звоном, вдруг замерла. Притихла. А потом бесшумно приползла ближе и уселась на ковёр, поджав под себя хвост, видимо решив, что самое интересное сейчас будет именно здесь.

— А как ты в цирк попала? — спросила она, в голосе её не было обычной дурашливости, только искреннее любопытство.

— Случайно, — я улыбнулась воспоминанию, и где-то под рёбрами стало тепло. — Нас в школе повели на представление. Я сидела в третьем ряду, задрав голову, смотрела на воздушных гимнастов, как они летят под куполом, и думала: «Я тоже так хочу». Не «надо попробовать», не «было бы здорово», а именно — «я тоже так хочу». Пришла домой и заявила родителям: «Всё, я буду выступать в цирке». Они сначала не восприняли всерьёз. Мама сказала: «Мия, у тебя завтра контрольная по математике». А я взяла и записалась в секцию. Тайком.

— Тайком? — Тайра приподняла бровь, и кончик её хвоста чуть дёрнулся, вверх-вниз, будто пританцовывал.

— Ну, почти. Сказала, что иду к подруге, а сама — на турники. Через полгода был первый детский концерт. Мама пришла, увидела меня под куполом… — я засмеялась, потому что картинка до сих пор стояла перед глазами: мама в первом ряду, белая как мел, сжимает программку. — И чуть в обморок не упала. Потом долго кричала на папу: «Это ты виноват, это твои гены!» А папа, представляете, в молодости на турнике занимался. Профессионально. Но бросил. Говорил, руки не те. Так что, наверное, правда гены.

Лили захихикала, прикрыв рот ладонью, и я продолжила, чувствуя, как язык развязывается сам собой, слова текут легко, будто их кто-то открыл внутри.

— А в школе меня вечно вызывали к директору. Потому что я на физкультуре делала стойку на руках во время построения, а на математике умудрялась улизнуть в спортзал и висеть на шведской стенке, потому что за партой не сиделось. Учителя говорили: «Мия, вернись в класс!» А я не могла. Мне нужно было двигаться, лететь, куда-то падать, чтобы потом встать.

— И что, так и не научилась сидеть? — спросила Тайра с мягкой усмешкой.

— Научилась, — вздохнула я театрально, закатив глаза. — Когда уже в цирк поступила. Там мы по три часа репетировали, так что потом сил не оставалось. Сидела как миленькая. Руки на парте, глаза в тетрадку. Материал, правда, догоняла экстерном. И ночами. Мама говорила: «Ты хоть иногда спи, а не летай во сне».

— А родители не ругались? — Лили подалась вперёд так резко, что хвост её мотнулся и чуть не сбил вазу с сухоцветами.

— Сначала ругались. Особенно когда я после школы ушла в цирковое училище. Мама плакала, говорила: «Нормальную профессию получи! Бухгалтером, как я!» А папа молчал. Сидел на кухне, крутил в руках отвёртку. Потом пришёл на мой первый серьёзный номер, посмотрел, как я лечу под куполом… и сказал: «Лети, дочка. Мы с мамой тебя поймаем, если что».

Я замолчала, чувствуя, как в горле встаёт ком, а глаза начинает щипать. Тайра отвела взгляд, давая мне секунду, Лили вдруг стала рассматривать узор на ковре с неожиданным интересом.

— Они до сих пор приходят на все выступления, — добавила я тихо, справившись с голосом. — Мама всегда сидит в первом ряду и сжимает программу так, что пальцы белеют. А папа говорит: «Красиво падаешь». Это у нас семейное — шутить, когда страшно.

— А кто тебя ловит? — спросила Лили, и голос её был почти шёпотом, будто она боялась спугнуть воспоминания. — Там, в цирке. У тебя есть напарник?

Я улыбнулась, чувствуя, как теплеет внутри.

— Есть. Серёжа. Мы вместе учились. Он всегда был самым спокойным. Когда я носилась как угорелая по коридорам, он сидел в стороне и улыбался. А потом вышел на арену и оказалось, что у него руки золотые. Он меня ловит уже… семь лет. Ни разу не подвёл.

— Он твой муж? — Лили округлила глаза, и в них загорелся такой огонь любопытства, что я едва не рассмеялась.

— Нет, — я усмехнулась, чувствуя, как краска чуть приливает к щекам. — Просто напарник. Хотя мама иногда спрашивает: «Когда уже?». А Серёжа каждый раз краснеет и говорит: «Тётя Лена, мы работаем».

Лили прыснула, Тайра улыбнулась, и на секунду комната наполнилась тем уютным, домашним теплом, от которого хочется сидеть и молчать, просто чувствуя, что ты не одна.

— Скучаешь? — спросила Тайра, и вопрос прозвучал не как удар, а как протянутая рука.

— Очень, — выдохнула я. — По маминым пирожкам с капустой, которые она пекла по субботам, и я вечно обжигалась, потому что не могла дождаться, пока остынут. По тому, как папа читает газету и притворяется, что не смотрит на меня, когда я репетирую дома, а потом говорит: «Неплохо, дочка, но колени подожми». По запаху опилок и грима, который въедается в волосы так, что не отмыть неделю. По Серёже, который всегда ждёт внизу с распахнутыми руками, и я знаю, что он не уйдёт, даже если земля будет рушиться.

Я замолчала. В горле стоял ком, такой твёрдый, что стало трудно дышать. В груди разливалась тянущая, щемящая пустота, и я вдруг поняла, что если сейчас не сделать хоть что-то, то просто развалюсь на части. Захотелось домой так сильно, что на секунду закружилась голова, и комната поплыла перед глазами — тёплый свет, узоры на ковре, Лили с её хвостом, Тайра с её терпеливым взглядом.

И в тот же миг в голову влезла совершенно дурацкая мысль: а он сейчас, наверное, сидит где-нибудь в своих покоях, листает какие-то важные документы, рядом Лэйша склоняется над картой или свитком, и им нет дела до того, что у меня тут свиток лежит в вазе, и я даже не знаю, портал там или инструкция по выживанию в мире нагов. Он обещал перевести. Сказал: «Потом». А я не хочу «потом». Я хочу сейчас. Мне нужно знать, есть ли у меня дорога домой. Или я здесь… навсегда.

«Чёрт, — одёрнула я себя, чувствуя, как внутри поднимается злость — то ли на него, то ли на себя, то ли на эту проклятую ситуацию. — Ревную теперь, что ли? К его советнице? К тому, что он занят? Идиотизм. Мне домой надо, а я думаю, с кем он там время проводит.»

Но мысль уже засела, пульсировала где-то под рёбрами, мешая дышать. Я не могу больше ждать. Не могу сидеть и надеяться, что кто-то когда-то соизволит найти для меня время. Не могу.

Я встала. Резко, так, что Лили вздрогнула и её хвост дёрнулся, задев вазу. Та качнулась, но устояла.

— Мия? — Тайра обеспокоенно подалась вперёд, пальцы её вцепились в подлокотник кресла.

— Сейчас, — сказала я, голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Сейчас.Я направилась к углу, где стояла высокая ваза с сухоцветами. Та самая, которую Лили едва не сшибла хвостом, когда рассказывала про садовника. Я сунула руку на дно, нащупала плотный, туго скрученный свёрток. Сухоцветы зашуршали, закачались, будто живые, и на пальцы посыпалось что-то серое, мелкое — то ли пыльца вековой давности, то ли труха, которую собирали тут ещё при прабабушках нынешних наложниц.

— Кхм, — чихнула я, вытаскивая свиток, и повернулась.

Лили сидела на ковре, поджав под себя хвост, и смотрела на меня с таким выражением, будто я только что достала из-за пазухи живого дракона. Рот у неё был открыт, глаза вытаращены, а кончик хвоста мелко подрагивал, выбивая дробь по ворсу.

— Ты… — она моргнула, перевела взгляд на вазу, потом снова на меня, — Ты что там прятала?

— Свиток, — сказала я, возвращаясь к дивану и чувствуя, как под пальцами шуршит древний пергамент.

— Какой свиток? — Тайра приподняла бровь, и в её голосе послышалось искреннее любопытство. Она отставила кружку и подалась вперёд, хвост её замер, только самый кончик чуть покачивался.

Я устроилась на диване, поджала ноги, разворачивая пергамент на столике и прижимая края ладонями, чтобы не сворачивался.

— Тот самый, из императорской библиотеки. Я нашла его сегодня утром, когда Сайхан водил меня туда. Сказал, что символ похож на портальный, и обещал перевести, — я вздохнула, чувствуя, как внутри шевелится раздражение. — Но когда у него найдётся время? У него там дела, советники, Лэйша…

Я осеклась, поняв, что прозвучало это совсем не так, как хотелось бы. Лили тут же переглянулась с Тайрой, но я сделала вид, что не заметила.

— Я не хочу ждать, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — Мне нужно знать.

Лили подползла ближе, придвинулась к столику, и теперь её лицо было в опасной близости от пергамента. Она уставилась на свиток так, будто он мог в любой момент взорваться.

— И ты его… в вазу? — спросила она, и в голосе её прозвучало такое недоверие, будто я призналась, что храню соль в сахарнице, а сахар под кроватью.

— А куда мне было его деть? — я дёрнула плечом. — Под подушку?

— В вазу, — повторила Лили, и её хвост вдруг дёрнулся, заходил ходуном, сметая с ковра невидимые пылинки. — Она древний свиток в вазу спрятала. Как…

— Как запасной ключ, — закончила Тайра, и уголок её губ дёрнулся. — Который все прячут под ковриком, но никто не догадывается проверить горшок с цветами.

— Вы ржёте? — я чувствовала, как щёки начинают гореть, но внутри уже поднималась предательская волна тепла. — Я из-за него чуть не убилась в библиотеке, меня император на хвосте поднимал, а вы…

— В вазу, — всхлипнула Лили, уже не сдерживаясь. — Она его в вазу! С сухоцветами!

— Там эстетично, — огрызнулась я, но улыбка уже лезла на лицо, и я прикусила губу, чтобы не рассмеяться. — Никто бы не догадался.

— Никто бы не догадался искать древний артефакт, способный открыть портал между мирами, в вазе с засохшими цветами, — согласилась Тайра, и в голосе её задрожали смешинки. Она прижала ладонь ко рту, но плечи её тряслись. — Это… это гениально.

— Вот именно, — я вздёрнула подбородок, стараясь придать лицу выражение оскорблённого достоинства, но, судя по тому, как Лили сползала на бок, у меня это плохо получалось. — Гениально.Смех потихоньку утих, в комнате повисла та тёплая, уютная тишина, когда дышится легко и хочется просто сидеть и молчать. Я перевела взгляд на свиток. Пергамент тускло поблёскивал в свете магических светильников, иероглифы вились по странице, насмешливые и непонятные.

— Ладно, — сказала я тише. — А теперь помогите мне понять, что там написано.

Лили придвинулась ближе к столу. Тайра наклонилась с другой стороны, и теперь мы сидели втроём над свитком, как три заговорщицы над картой сокровищ, которую только что вытащили из-под половицы.

Иероглифы вились по странице, тонкие, как змеиные хвосты, сплетались в узлы, разбегались снова. В центре — спираль в три витка с завитками, тот самый символ, который показывал Сайхан, от которого у меня тогда ёкнуло сердце. А вокруг — текст. Чужой, непонятный, насмешливый. Казалось, даже он надо мной издевается.

— Ну, — я обвела подруг взглядом, стараясь, чтобы голос звучал бодро, — Может, хоть что-то поймёте?

Лили наклонилась так низко, что чуть не ткнулась носом в пергамент. Её волосы рассыпались по столу, задев край свитка, и один локон лег прямо на спираль, закрыв её наполовину. Тайра аккуратно отодвинула их пальцем, но Лили даже не заметила, так была увлечена.

— Это… — она ткнула пальцем в первый иероглиф, и ноготь её, блестящий, розоватый, оставил на пергаменте едва заметный след, — Похоже на знак, который у нас на кухне рисуют. Над кладовкой. Где мясо хранят.

— И что это значит? — спросила я, чувствуя, как внутри всё падает куда-то в район пяток.

— Ну, — Лили наклонилась ещё ниже, щурясь на иероглифы, и кончик её хвоста замер в напряжении, будто она целилась в мишень. — Этот значок… я такой в храме видела. На старых вратах. Говорят, он означает «начало» или «исток». Или «ключ».

Она ткнула в другой, наморщив нос.

— А этот похож на тот, что вышивают на свадебных покрывалах в южных провинциях. К нему всегда прилагается длинный список того, что нельзя делать, чтобы брак не рассыпался. Но я точно не помню, что там.

Она перевела взгляд на третий, прищурилась, постучала пальцем по пергаменту.

— А это… это вообще какой-то тайный знак. Моя бабушка говорила, что такие рисовали на амулетах, чтобы в дом не забредали злые духи. Или чтобы забредали, но потом не могли выйти. Я путаю.

Она замолчала, переводя взгляд с одной закорючки на другую, и уверенность её таяла на глазах, как кусочек масла на горячей сковородке.Храм. Свадебные покрывала. Амулеты от злых духов. Мои пальцы вцепились в край дивана, потому что если бы я их опустила, то точно бы уже стучала кулаком по столешнице. Я чувствовала, что если Лили ляпнет ещё что-нибудь про «ключ» и «исток» в одном предложении, я лично проверю, работает ли ее амулет против злых духов, точней против меня.— Лили, — сказала Тайра спокойно, но в голосе её чувствовалась мягкая насмешка, — Ты это точно знаешь?

— Не-а, — призналась та и откинулась на подушки с таким видом, будто только что сдала экзамен на тройку с натяжкой. — Я вообще не умею читать старые свитки. Это язык учёных, наложницам не преподают. Мы учим только бытовой, чтобы записки писать и кухарок понимать, когда они оправдываются, почему в супе плавает дохлая мышь.Я перевела взгляд на Тайру — такой, знаете, нервный взгляд, будто я снова в шестом классе открываю гугл-переводчик, чтобы сделать домашку по английскому, скормить ему фразу «my cat likes to sleep», а он выдаёт «мой слон любит спать». И ты сидишь, пялишься в экран, и думаешь: ну, может, я что-то не так набрала? Может, это какой-то древний диалект кошачьего, и слоны тут вообще ни при чём? А потом доходит: нет, просто переводчик — идиот. И ты остаёшься один на один с домашкой, которую никто за тебя не сделает.

Лили мне сейчас выдала именно такой перевод. С храмами, покрывалами и амулетами.

— А ты, Тайр? — спросила я обречённо, чувствуя, как голос садится на шёпот. — Ты ведь тоже наложница. Тебя тоже не учили?

Она не подняла головы. Только провела пальцем по очередному иероглифу, медленно, будто боялась спугнуть.

— Отец учил, — послышалось тихо. — До того, как дядя продал меня сюда.

Я замерла. Лили тоже — даже хвост её застыл на полу, будто примерз.

— Он был писарем в храме, — продолжала Тайра, и голос её звучал ровно, но я слышала в нём что-то хрупкое, как старый пергамент, который вот-вот рассыплется. — Знал старые тексты. Говорил, что знания — это единственное, что у меня никто не сможет отнять.

В комнате стало так тихо, что я слышала, как потрескивают светильники.

— А здесь я делаю вид, что не умею, — добавила она, и в голосе мелькнула горечь. — Наложницам не положено быть умными.

Она замолчала. Я не стала её торопить. Сидела не дыша, чувствуя, как каждая секунда растягивается в вечность. Лили, кажется, тоже забыла, как дышать — её хвост так и лежал на ковре неподвижно, будто его прибило гвоздями.

Тайра водила пальцем по строчкам, шевеля губами, хмурилась, возвращалась назад, снова читала. Я смотрела на её лицо, ловя каждую смену выражения, и внутри у меня всё прыгало: надежда, страх, отчаяние, снова надежда. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы холодели, а в голове крутилась одна единственная мысль: ну пожалуйста, ну пусть ты не переводчик, пусть ты не слон, пусть…Потом вдруг её плечи дрогнули. Раз, другой. Она прижала ладонь ко рту.

— Тайра? — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. — Что там?

Тайра опустила руку, и я увидела, что глаза её блестят от едва сдерживаемого смеха. Хвост мелко задрожал, будто у неё внутри поселился отбойный молоток. Щёки порозовели, и, с трудом сохраняя серьёзность, она развернула ко мне свиток и ткнула пальцем в первую строку.

— …кулинарный сборник. «Рецепты для императорского стола. Яичница по-королевски».

Я не расслышала. Ну, то есть расслышала, но мозг отказался обрабатывать. Где-то на задворках сознания промелькнула мысль: «Может, у них яичницей называют порталы? Ну, знаете, такая местная метафора…»

— Что? — переспросила я. Голос прозвучал чужим, будто не мой.

— Яичница, — повторила Тайра, уже спокойнее, но в глазах её всё ещё плясали смешинки. Кончик хвоста выписывал в воздухе замысловатые кренделя. — Рецепт. Как приготовить яичницу для императора. С трюфелем и… здесь дальше что-то про зелень, я не разобрала.

Я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Нет, комната. Комната поплыла, и я вместе с ней, будто меня накрыло волной, которая пришла непонятно откуда. Стены качнулись, светильники на мгновение размазались в жёлтые полосы, и где-то на задворках сознания мелькнуло: «Это просто шок. Сейчас пройдёт». Не прошло. Я выхватила свиток из её рук.

Пергамент был тёплым от её пальцев, и это почему-то бесило ещё больше. Поднесла к глазам, будто могла прочитать эти дурацкие закорючки силой желания. Спираль. Завитки. Те же самые. Те, на которые он показывал. Те, от которых у меня тогда ёкнуло сердце. Только, оказывается, эти спирали вели меня не к дому, а к чьей-то сковородке...

Я представила его лицо. Как он смотрел на меня в библиотеке, когда я, вся такая важная, тряслась над этим свитком. Как его хвост обвивал мою талию. Как он говорил «переведу потом». Я так отчётливо его видела, будто он стоял рядом. И улыбался. Эта его вечная полуулыбка. В этот момент я почувствовала, как падаю с небес на землю. А если ещё точнее — в змеиное логово.

— Не может быть, — прошептала я. — Он сказал… это похоже на портальный символ…

— Похоже, — тихо сказала Тайра. — Но это не он.

У меня внутри что-то лопнуло. Со звуком, похожим на треск ломающейся ветки. Я смотрела на свиток, и внутри поднималась тошнота. Не от злости — от разочарования. В нём. В себе. В том, что я позволила себе поверить, будто кто-то в этом мире поможет мне просто так. Будто я не экспонат, не забава, не дура с розовыми волосами.

— Я полдня таскалась по дворцу с рецептом яичницы, — прошипела я, и голос стал чужим — хриплым, низким, почти неузнаваемым. — Император видел. Он смотрел, как я лезу на полку. Как я дрожу от важности. И молчал.

Лили вздрогнула и прижала руки к груди. Хвост её поджался и спрятался под подушку.

— Он знал, — я цедила слова сквозь зубы, — Знал и ничего не сказал. Просто наблюдал. Змей. Наглый. Лживый. Змей.

Слова ударили в потолок, отскочили и повисли в тишине, как брошенные ножи.

Тайра побелела. Не побледнела, а именно побелела, до синевы, до прозрачности, будто из неё выкачали всю кровь. Её хвост замер в воздухе, как примерзший. Лили охнула и схватилась за сердце — по-настоящему, широко раскрытыми глазами, с ужасом на лице. Мне даже показалось, что она сейчас последует за своим хвостом под подушку.

«Кажется, я перегнула», — мелькнуло где-то на задворках сознания. Но отступать было поздно.

— Мия, — прошептала Тайра. — Ты не можешь… так… об императоре…

— Могу! — отрезала я. — Он надо мной посмеялся! Я для него — шут! Циркачка без цирка!

Я швырнула свиток на столик. Тот жалобно звякнул, подскочил, рухнул на ковёр и развернулся. Спираль теперь смотрела в потолок, насмешливая, ненужная. Как и вся моя надежда.— А фраза «переведу потом»? — я уже не контролировала голос. — Потом! Чтобы я ждала, надеялась, думала, что он помогает! А он просто играл!

Я заметалась по комнате, потому что сидеть на месте было невозможно, энергия распирала изнутри, требовала выхода. Ковёр глушил шаги, но я всё равно топала, будто хотела пробить пол до самого фундамента. До трона. Где сейчас сидел он.

Шаг. Ещё шаг. От окна к двери, от двери к стене. Мне казалось, если я остановлюсь, то просто взорвусь. Разнесу всё вокруг. А потом придётся извиняться перед Миррой за испорченный ковёр, и перед девочками — за то, что они это видели.Вздох.

Выдох.

Не помогло.

Тогда я просто закрыла глаза и представила, что стою под куполом цирка. Внизу — сетка. Надо мной — пустота. А между ними — я. И никто не ждёт, что я буду бить посуду.

— Я — циркачка, — сказала я тише. — Я должна была понимать, когда меня разыгрывают. А я… я хотела верить. Потому что он смотрел на меня так…

— Мия, — осторожно позвала Тайра. — Ты права. Он… поступил жестоко. Но ты не можешь так говорить. Здесь… это кощунство.

Я замерла посреди комнаты. Руки тряслись. В груди колотилось что-то огромное, лохматое и очень злое. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и сделала глубокий вдох.

— Кощунство? А по-моему, кощунство — давать человеку надежду и кормить его яичницей…

Я опустилась на диван, чувствуя, как ноги становятся ватными. Подушки приняли меня в свои объятия, мягкие, тёплые, такие несправедливо уютные. Гнев уходил так же быстро, как и нахлынул, оставляя после себя пустоту и горький привкус во рту. Будто я выпила лимонного сока залпом и теперь не могу отплеваться.

— Простите, — сказала я глухо. — Не должна была на вас срываться.

Лили мелко замотала головой, хвост её подрагивал. Она напоминала испуганную ящерицу, которая только что чудом избежала встречи с хищником.

— Ты просто… расстроена, — прошептала она.

— Расстроена, — повторила я. — Да. Скажем так.

Я вновь посмотрела на свиток на полу. На эту дурацкую спираль.

— Тайра, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень, он всё равно дрожал. — Почему рецепт яичницы записан на древнем языке, который даже Лили не поняла?

Тайра вздохнула, поправляя складку на платье, чтобы собраться с мыслями.

— При дворе так принято, — сказала она. — Все рецепты для императорского стола записывают на старом наречии. Традиция. Считается, что так блюда обретают… ну, благословение предков, что ли.

«Благоговение, — подумала я. — Я ему покажу благоговение. Так покажу, что подавится своей яичницей. За то, что знал. Знал и молчал.А если не знал? — шевельнулось где-то внутри. — Если это какая-то ошибка? Как с комнатой? Или свиток кто-то подменил?».

Я замерла на секунду, чувствуя, как где-то в груди разворачивается липкое, тёплое — надежда. Жалкая, глупая, но такая живучая. Я знала: эта надежда — ловушка. Такая же, как свиток с яичницей.— Ладно, — сказала я, поднимая голову. Голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. Намного твёрже. — Доброй сказки не будет. Единорогов не будет. Будет дворец, где каждый норовит укусить. И мне нужно научиться в нём выживать.

— Мия… — начала Тайра.

— Лэйша сказала про мудреца. Ир'шана. В старой башне за восточным садом. Это правда?

Тайра помолчала, потом кивнула.

— Правда.

— Я пойду к нему.

— Одна? — Лили подскочила. — Ты с ума сошла?

— А кого мне брать? — я усмехнулась. — Тебя? Ты в обморок упадёшь, как только его увидишью. Тайру? Если её увидят со мной вне гарема, то проблемы будут у неё.

Тайра помолчала. Потом сказала тихо, почти не разжимая губ:

— Я не уверена, что мудрец тебе поможет.

Я замерла. Воздух стал вязким, как патока.

— В смысле?

Пальцы её теребили край платья — нервно, быстро. Хвост замер, только кончик подрагивал, выдавая напряжение.

— Ир'шан… он опасен. И непредсказуем. Он может отказаться. А может… потребовать что-то, чего ты не захочешь отдавать.

— Тайра, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение, — Ты предлагаешь мне сидеть и ждать у моря погоды?

Она подняла глаза. В них мелькнуло что-то — боль? решимость? сожаление? Я уже ничего не понимала в здешних эмоциях. Или просто у меня начинала развиваться паранойя.

— Нет, — сказала она. — Я предлагаю другой путь.

Лили замерла, даже дышать перестала. У меня же по позвоночнику пробежал холодок. Другой путь в этом гадюшнике — это всегда риск. Всегда ловушка. Впрочем, а сейчас я не в ловушке?

— Я знаю одного человека, — продолжила Тайра, и голос её упал до шёпота, так что я едва различала слова. Она подалась вперёд, почти коснулась моего плеча. — Он близок ко двору. Он разбирается в древних текстах лучше любого библиотекаря. Если кто и может помочь тебе с порталом — то он.

Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Кажется, два раза за десять минут мир не может перевернуться с ног на голову, но мой крутился как центрифуга. Или как бельё в стиральной машине на отжиме. И я, значит, это бельё.

— И ты молчала? — спросила я, уже без всяких шуток.

— Я не была уверена, что он согласится, — Тайра покачала головой. — Он… не из тех, кто помогает просто так. Но для тебя… я попрошу. Ты моя подруга.

Лили округлила глаза и подалась вперёд:

— Ты про… ну этого? Который к тебе приходит?

Тайра шикнула на неё, но было поздно. Поздно, потому что у меня в голове что-то встало на место. У Тайры есть покровитель. Тайный. Влиятельный. Кто-то, кто приходит к ней. И этот кто-то — не простой стражник. И, судя по тому, как она прячет глаза, не просто знакомый.

«Двадцать лет ждёт у моря погоды, — подумала я. — А сама, выходит, не так уж и ждёт.». Горькая усмешка шевельнулась где-то под рёбрами. Вот тебе и «фон». Вот тебе и «никто». В этом гадюшнике даже тихие — с сюрпризом.

— Кто он? — спросила я прямо, впиваясь взглядом в Тайру так, будто от этого зависела моя жизнь. А она, чёрт возьми, вполне себе зависела.

Тайра отвела взгляд. Её хвост, который до этого лениво покачивался, замер, превратившись в каменную статую. Только самый кончик подрагивал — мелко, нервно, будто отбивал азбуку Морзе: «Спаси-те-спаси-те».

— Я не могу назвать его имя, — сказала она тихо, почти не разжимая губ. — Не здесь.

— Почему? — я подалась вперёд, подушка подо мной жалобно скрипнула.

— Потому что у стен есть уши. Потому что даже в этих покоях могут слушать, — она обвела глазами комнату, и я вдруг тоже посмотрела на стены. Обычные стены. С золотыми прожилками. Тёплые, уютные. Или нет? Мне вдруг показалось, что они шевелятся. — Потому что если кто-то узнает… — Тайра запнулась, и голос её упал до шёпота, такого тихого, что я наклонилась ещё ближе, — Мне конец.

Лили, которая до этого вертела в руках пирожное, методично откусывая от него маленькие кусочки, вдруг замерла. Пирожное застыло в воздухе.

— Тогда скажи хотя бы, — я вцепилась пальцами в край столика, чувствуя, как ногти царапают дерево, — Он безопасен?

Тайра подняла на меня глаза. В них было что-то твёрдое, почти стальное. Таким взглядом, наверное, смотрят перед прыжком. Или перед тем, как сказать правду, которая тебя саму убьёт.

— Для тебя — да, — голос её прозвучал как клятва. — Обещаю.

— А для тебя?

Она не ответила. Только уголок её губ дрогнул — один раз, второй. И я поняла: ответа не будет. Или он мне не понравится. Или настолько страшный, что я сама пожалею, что спросила.

— Ладно, — я выдохнула, чувствуя, как напряжение в плечах отпускает ровно на миллиметр. — Поговори с ним. Но сначала — мудрец. Хотя бы посмотрю на него одним глазом. Одним глазом, Тайра. Я же не слепая, в конце концов.

Лили, которая до этого сидела тише воды ниже травы, вдруг встрепенулась так резко, что её хвост хлестнул по ковру, подняв облачко пыли. Глаза её загорелись — нехорошо так загорелись, тем особенным огнём, который у неё всегда перед какой-нибудь гениальной идеей.

— Мия, — сказала она голосом великого открывателя истин, который только что нашёл ответ на главный вопрос мироздания, — А может, это знак?

— Какой знак? — я приподняла бровь, чувствуя, как где-то под рёбрами уже зарождается нервный смешок.

— Ну, — Лили ткнула пальцем в свиток, который так и валялся на ковре спиралью вверх. Пергамент тускло блеснул в свете магических светильников, и спираль на нём вдруг показалась мне похожей на сковородку. Вот чёрт. Уже мерещится. — Яичница. Ты приготовишь императору яичницу по этому рецепту. С трюфелем! Он распробует, растрогается, вспомнит маму (у всех же есть мамы, даже у императоров?), и… и отправит тебя домой! На блюдечке! С голубой каёмочкой!

Я уставилась на неё. Тайра прикрыла глаза ладонью, и плечи её мелко затряслись, то ли от смеха, то ли от желания задушить Лили подушкой. Скорее второе.

— Лили, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал строго, но из горла всё равно вырвалось сдавленное бульканье. — Иногда ты выдаёшь такое… Я даже не знаю, есть ли в этом мире слово для такого уровня…

— А что? — Лили обиженно надула губы, но хвост её уже вилял, выдавая с потрохами. — Вдруг он любит яичницу больше всего на свете? Вдруг это его гастрономическая ахиллесова пята? И порталы открываются только после хорошего завтрака? У нас в гареме, между прочим, одна наложница утверждала, что император может простить любую провинность, если ему вовремя подсунуть свежую выпечку!

Тайра не выдержала и фыркнула. Я следом. Смех вырвался сам собой — нервный, сбивчивый, почти истерический, но самый настоящий. Мы хохотали так, что Лили пришлось хвататься за диван, чтобы не сползти на пол, а у меня заболели щёки и защипало в глазах.

— Ну вот, — сказала Лили, расплываясь в довольной улыбке, когда мы наконец отдышались. — А вы переживали. Я, между прочим, мастер по разрядке обстановки. Мне бы медаль.

— Тебе бы памятник, — выдохнула я, вытирая выступившие слёзы. — Из того же материала, что и твои идеи. Из чистого золота.

Мы посмеялись ещё немного, уже тише, и в комнате снова стало тепло. Мягкий свет магических светильников, пушистый ковёр под ногами, запах ванили, который до сих пор никуда не делся, и эти две — одна с вечно загадочным видом, другая с хвостом, который виляет, как пропеллер. Хорошо. Тепло. Почти как дома.

Но вечер есть вечер. Лили первой начала зевать — широко, по-кошачьи, прикрывая рот кончиком хвоста. Глаза её слипались, и она уже напоминала сонную ящерицу на солнцепёке.

— Нам пора, — сказала Тайра, посмотрев на дверь.

Лили подползла ко мне, обвила на секунду своими руками — неловко, по-детски — и чмокнула в щеку.

— Ты только будь осторожна, ладно? — прошептала она, и в голосе её вдруг не осталось ни капли обычной дурашливости. — А то с тобой не соскучишься. Ты пропадёшь где - нибудь в старой башне, а мне потом рассказывать некому будет, как я императора без рубашки видела.

— Договорились, — улыбнулась я. — Я буду осторожна. И не пропаду. Куда я денусь.

Тайра задержалась в дверях, обернулась. Её хвост на секунду замер, будто она хотела что-то добавить, но передумала.

— Завтра я поговорю с ним. — голос её был твёрдым, как сталь. — А потом сразу приду к тебе. Жди.

— Хорошо, — кивнула я. — Буду ждать. Как партизан на задании.Тайра усмехнулась, кажется, вспомнила наш разговор в тот первый день, и кивнула.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Комната сразу стала больше — раз в пять, не меньше. И тише — до звона в ушах. Я постояла посредине, слушая, как бьётся сердце. Тук-тук-тук. «Ты здесь. Ты одна. Ты справишься».Разделась, стащила с себя платье и побрела в душ. Воды не жалела. Горячая, почти обжигающая, она лилась вечность. Хорошо. Правильно. После такого дня душ — единственное, что не врёт. Я стояла, закрыв глаза, чувствуя, как струи бьют по макушке, по плечам, по спине. Смывают запах гарема — приторный, цветочно-змеиный. Смывают липкое чувство дурацкой надежды. Смывают даже, кажется, сам свиток с яичницей. Хотя нет. Свиток, зараза, никуда не делся. Он там, в вазе. Ждёт.

— Ненавижу, — прошептала я под шум воды. — Всё ненавижу. И его тоже. Немного. Наверное.

Но голос прозвучал неубедительно. Даже для меня.

Я выкрутила вентиль, насухо вытерлась пушистым полотенцем, которое пахло почему-то мятой, и натянула ночную рубашку. Потом побрела к кровати. Забралась под одеяло, поджала ноги, уткнулась подбородком в колени.

Спать не хотелось. Совсем. Вообще. Как будто внутри кто-то включил тумблер «бодрствование» на полную мощность.

Мысли лезли, как тараканы в тёмной кухне, когда вы включаете свет. Мерзкие, шустрые, неистребимые. Свиток. Яичница. Сайхан, который знал и молчал. Тайра с её тайным покровителем. Лили с её дурацкой теорией про завтрак. Мудрец, который опасен. Ир’шан. Старая башня. Рассвет.

— Я попала, — сказала я вслух, и голос прозвучал чужим, глухим. — В мире, где люди — миф, а единственный, кто может мне помочь, — змей, который вместо портала даёт рецепт яичницы. С трюфелем. Серьёзно.

Я закрыла глаза и тут же пожалела.

Потому что увидела его.

Как он сидел в библиотеке, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на меня поверх свитка. Как его хвост обвил мою талию, поднимая наверх, и я чувствовала каждую чешуйку, даже сквозь ткань платья. Как он поцеловал меня тогда — жадно, отчаянно, будто я была не диковинкой, не экспонатом, не очередной забавой для скучающего императора…

А кем?

Я не знала. И от этого незнания внутри всё переворачивалось.

Я зажмурилась сильнее, до звёздочек перед глазами. Но картинка не уходила. Его голос: «Ты мне нужна живая». Его руки, расстёгивающие рубашку на дорожке — медленно, пуговица за пуговицей, глядя мне в глаза. Его взгляд, когда он накинул её мне на плечи — тёплый, почти нежный, и от этого тепла тогда у меня подкосились колени...

«Мия, — одёрнула я себя. — Хватит. Просто хватит».

Я открыла глаза, уставилась в потолок. Там, в полумраке, плясали золотые блики от магических светильников. Внутри разрывало.

Буквально. Физически. Где-то под рёбрами, там, где, наверное, прячется душа (или желудок — учитывая, сколько я сегодня съела пирожных), образовался тугой, болезненный узел. И он тянул в две стороны.

Одна часть меня хотела домой. К маме, которая печёт пирожки с капустой по субботам. К папе, который роняет газету и говорит «красиво падаешь». К Серёже с его золотыми руками, который никогда не подведёт. К запаху опилок, к звону бубенцов, к нормальной, понятной, человеческой жизни.

А другая… другая хотела, чтобы он снова посмотрел на меня так. Своими глазами в которых нет ничего человеческого, но есть что-то такое, от чего всё внутри обрывается и летит вниз, как с купола цирка. И чтобы на этот раз он не молчал. Чтобы сказал. Что-нибудь. Что угодно. Главное — правду.

— Хватит, — сказала я, теперь уже вслух и голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Хватит ждать. Хватит надеяться, что кто-то придёт и спасёт. Серёжи здесь нет. Мамы нет. Папы с его отвёртками нет. Лили упала бы в обморок по дороге. Тайра… у Тайры свои тайны. Есть только я. И моя дурацкая розовая голова.

Я встала, подошла к стулу, где висела рубашка. Она белела в полумраке, призрачная, почти светящаяся. Я провела пальцами по рукаву — ткань была прохладной, но мне всё равно показалось, что я чувствую тепло его тела. Я сняла рубашку со стула. Быстро, резко, не глядя. Подошла к шкафу, открыла дверцу, та жалобно скрипнула, и сунула её внутрь. На самую дальнюю полку. За стопку простыней. Чтобы не видеть. Чтобы не пахло.

Захлопнула дверцу. Прижалась к ней лбом на секунду.

— Всё, — прошептала я. — Нет больше никакой рубашки. Была и сплыла.

Потом легла в кровать, уставилась в потолок. Светильники наконец погасли и комната погрузилась в темноту. Настоящую, густую, такую, в которой можно спрятаться от всего.

Я закрыла глаза. И всё равно чувствовала его запах. На руках. На подушке. На одеяле. Везде. Он пропитал всё, как тот дым от его рубашки — едкий, сладкий, невозможный.

— Завтра, — прошептала я в пустоту. — На рассвете. Я пойду к этому мудрецу. Ир’шану. В старую башню. Найду его, даже если придётся перебудить всех стражников во дворце. И вытрясу из него всё, что он знает. О порталах. О возвращении. О том, как отсюда выбраться.

Я сжала кулаки под одеялом. Ногти впились в ладони — больно, отрезвляюще.

— И никто меня не остановит. Ни Сайхан с его яичницей. Ни Тайра с её тайнами. Ни даже Лили с её гениальными идеями.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как где-то глубоко внутри узел наконец начинает распускаться. Не до конца, но хотя бы перестаёт душить.

— Я — циркачка, — сказала я уже почти в сон. — Я сама лезу под купол. И сама себя ловлю.

И провалилась в темноту.