Урок 21.

Урок 21.

Шантаж — это оружие тех, кто выжил в аду и научился защищаться самыми грязными методами.

Стефания перестала смеяться, когда увидела, что я никак не реагирую на её слова. Если бы мои глаза могли убивать, она уже истекала бы кровью. Я продолжала смотреть на неё, представляя, как мои руки сжимаются на её горле, перекрывая кислород. Я почувствовала бы эйфорию, наконец избавившись от демона, что прячется внутри меня. Разве это не неизбежно — однажды я развалюсь на куски, и никто не сможет собрать меня заново? Так зачем же я всё ещё борюсь с самой собой? Почему я не могу просто отпустить себя?

— Отвали, Саш! Я буду кричать и не замолчу, пока родители не придут.

Её голос слегка дрожал, и я не знаю почему, но эта лёгкая дрожь удовлетворяла меня, как ничто другое.

Я шагнула к ней, даже не думая о своих намерениях, но голос отца остановил меня. Он толкнул дверь гаража, и она распахнулась настежь. Он смотрел на нас обеих, в его глазах застыло замешательство.

— Девочки, что здесь происходит?

Стефания бросилась к нему, как маленький ребёнок, вцепившись в его плечи. Она прижималась к нему так, будто видела его в последний раз. Это заставило меня рассмеяться, потому что я слишком хорошо знала, что она чувствовала в этот момент. Сильный, всепоглощающий страх передо мной.

— Господи, папа! Саша ведёт себя как маньячка! Она мне угрожала! Я не знаю, что с ней не так. Мне очень страшно. Сделай что-нибудь!

Я ждала, что она расскажет ему, как Даниил Викторович подвозил меня, но, к удивлению, она прикусила язык. Интересно, почему. Может, она действительно боится меня или приберегает эту информацию, чтобы использовать позже? Возможно, она хочет применить это против меня. Если она расскажет о Данииле, мы оба пропали. Ему не нужно рисковать своей карьерой и репутацией из-за меня.

Но он бы рискнул всем ради Алисы?

Я отбросила эти мысли, глядя, как папа гладит Стефанию по голове, успокаивая её. Он верил ей, даже не слушая меня. Я видела это в его глазах. Обвинение, готовое прорваться сквозь тонкую маску спокойствия, которую он напялил на себя.

— Стеша, поднимись в свою комнату. Мне нужно поговорить с Александрой.

Александрой? Как официально. Значит, он будет меня ругать.

Сестра бросила на меня резкий взгляд, прежде чем исчезнуть из виду. Папа с силой захлопнул дверь гаража, и этот звук заставил меня вздрогнуть.

— Ты не войдёшь в мой дом, пока будешь вести себя как она. Ты не войдёшь в мою семью, пока будешь пытаться её разрушить. Ты пытаешься напугать свою младшую сестру, хотя она никогда не причиняла тебе вреда. Ты уже взрослый человек, Саша, и я предупреждаю тебя: я вышвырну тебя из этого дома, если ты продолжишь быть угрозой для Стеши и Светы. Я не позволю. Так что слушай меня внимательно. Глотай свои таблетки и ходи к врачам. Наступит день, когда ты поймёшь, что всё это я делаю только ради твоего же блага. Я люблю тебя. Очень сильно. И мне не хочется видеть, как ты превращаешься в неё.

Меня это ранило. Он стоял передо мной, не моргнув глазом, в то время как я истекала кровью от старых ран. Я сказала ему то, что должно было напугать и его тоже.

— Я знаю, что она на свободе.

— …О чём ты говоришь?

Его бледное лицо говорило само за себя: он знает, о ком или о чём я говорю. Мой отец — трус, и есть только одна женщина, чьё имя заставляет его бледнеть как призрак. Моя мама была любящей, чрезмерно любящей женой, очень собственнической. Он был центром её вселенной. Она потеряла всё: чувства, разум, захваченность им. Ей было плевать на всё остальное. И однажды он ушёл. Не захотел иметь с ней ничего общего. Она подписала бумаги о разводе, не зная, что они значат, а мой отец стал свободным. Она доверяла ему так слепо.

— Твоя бывшая жена. Женщина, которая сделала меня такой. Женщина, которая пыталась убить меня, пока ты был занят, строя свою новую жизнь с другой семьёй. Должно быть, тебе трудно её вспомнить, да? Но, конечно, ты знаешь, что она сбежала, и даже не сказал мне.

— Я не хотел тебя тревожить. Я знаю, тебе трудно говорить о ней. Но я получил звонок всего несколько минут назад — она вернулась в клинику. Сама. Попросила забрать её обратно. Она хочет лечиться. Её поместили в отдельную палату под строгим наблюдением.

Я замолчала. Я только что видела её, и она чуть не убила меня. Но потом она вернулась туда, откуда пришла? Даниил сказал правду? Или я всё это выдумала? Какого чёрта со мной происходит?

— Саша, тебе нужно принять лекарства. Ты знаешь, что эти таблетки тебе помогают. Если ты их не принимаешь, ты знаешь, какие могут быть последствия. Позаботься о себе. Хорошо?

Папа посмотрел на меня с тревогой, будто я собиралась напасть на него.

— Но... Я...

Как я могу объяснить ему, что я видела её? Он не поверит мне. В конце концов, я сама себе не верила сейчас.

— Хорошо… Я приму таблетки. Прости за сегодняшнее, пап.

С этими словами я вышла из гаража и увидела, что Стефания стоит прямо за дверью. Я не удивилась, что она подслушивала.

Я посмотрела на неё с вызовом, и она ответила мне тем же взглядом. Я почувствовала себя преданной, непонятой, забытой и игнорируемой собственными родителями. Она отступила и убежала в свою комнату. Я проследовала за ней, пока не дошла до своей спальни.

Я посмотрелась в зеркало. Моё отражение выглядело безжизненным. Мои глаза были полны слёз, чёрная тушь размазалась от ресниц до губ. Я выглядела точно как она. Как я могу забыть её, если она — моё собственное отражение?

Лицо Даниила всплывало в моём сознании снова и снова. Его взгляд на меня, будто я сошла с ума, и женщина, пытавшаяся убить меня на его глазах, и его поддержка. А если всё это было у меня в голове, значит, он имел полное право считать меня сумасшедшей.

Я схватилась за лицо в отчаянии, пока не упала на пол в позе эмбриона, пытаясь найти хоть немного спокойствия.

Я слишком сильно любила свою маму. Я была рядом с ней, когда все остальные отвернулись. Я сомневаюсь в себе так же, как когда-то это делала моя мама. Мне было суждено повторить её путь с самого начала.

Я осмотрела свою шею в поисках следов от ногтей или пальцев, но ничего не нашла. Может, она сжала недостаточно сильно? Но я всё ещё слышала, как задыхаюсь, когда её руки пытались сжать моё горло. Я чувствую себя истощённой. Мне нужно было смыть этот день с моего тела и души.

Я встала под душ. Вода стекала по моему телу, и я положила руки по обе стороны от лица, прижимаясь лбом к плитке. Я тёрла мыльной мочалкой всё тело, пока тёплая вода не стала ледяной.

Мне нужно отвлечение от этого мира. Мира, в котором люди каждый день ставят под сомнение мою ценность.

Я натянула джинсовые шорты и топ, даже не удосужившись расчесать спутанные волосы перед тем, как выйти из своей комнаты. Я ненавидела эти волосы. Ненавидела их цвет.

Я подошла к двери Стефании. Постучала и повернула ручку, когда та не ответила. Я увидела, что она разговаривает по телефону, и на секунду запаниковала. Я вырвала телефон у неё из рук и сбросила звонок.

— Какого чёрта? Что ты делаешь? Отдай мой телефон!

Она вырвала телефон из моих рук и оттолкнула меня.

— С кем ты разговаривала? О чём вы говорили?

— Если ты думаешь, что я тебя сдала, то ты ошибаешься. Это не то, о чём я говорила, но я скажу папе, если придётся!

Я знала, что она просто ждала момента, чтобы использовать это против меня, когда захочет что-то от меня получить.

— Ты не скажешь ему ни слова. Если ты расскажешь кому-нибудь об этом, я покажу папе видео, как ты напиваешься в хлам, как законченная алкоголичка. Родители думают, что ты до сих пор и капли во рту не держала. Представь, что будет с ними?

Я открыла телефон и показала ей видео с прошлого года. Я записала его просто так, но теперь была рада, что оно у меня есть. Я была на вечеринке и появилась как раз вовремя, чтобы увидеть, как она это делает со старшекурсницами. Она этого даже не помнит, но это была я, кто отвёз её домой в тот день.

— Ты сучка. Я убью тебя. Убирайся. Вон из моей комнаты! Сейчас же!

Она вытолкала меня из комнаты и захлопнула за мной дверь. Теперь я знала, что она не скажет ни слова.

Мой телефон завибрировал. Антон прислал мне сообщение, чтобы я пришла сегодня вечером.

Нет. Такой меня больше никто не увидит.

Я смотрела на дверь, которую только что захлопнула Стефания, и чувствовала усталость. Такую глубокую, что казалось, будто я стою на дне океана, и вода давит на грудную клетку, выжимая последний воздух.

Я больше не хотела быть той, кто борется с собственным отражением. Я не хотела просыпаться с мыслью, что сегодня я снова могу стать ею. Я сама себе это внушила. Я знаю. И я не хотела, чтобы Даниил смотрел на меня как на ходячую катастрофу, чтобы отец видел во мне лишь копию той женщины, от которой он сбежал, чтобы Стефания дрожала при звуке моих шагов.

Это не жизнь. Это медленное утопление.

Я спустилась по лестнице. Мои ноги двигались сами, будто знали мой план лучше, чем мой разум. Отец сидел в гостиной, в кресле у камина, с бокалом в руке. Он смотрел в пустоту — на догорающие угли, на фотографии на каминной полке, где мы когда-то были настоящей семьёй. Я стояла в дверном проёме, и тень от лампы падала на моё лицо, скрывая разводы туши, которые текли по щекам.

— Пап…

Он тут же поднял голову. Удивился.

— Саша? Я думал, ты уже в постели.

— Я не могу спать. Я не могу дышать. Я не могу быть здесь больше.

Мой голос был тихим, говорить было больно, слова горчили. Отец поставил бокал на стол и повернулся ко мне. Я сделала шаг вперёд, и свет упал на моё лицо — опухшее, заплаканное, с размазанной тушью. Он нахмурился.

— Саш, как ты себя чувствуешь сейчас?

— …Я помню, что ты говорил. Несколько месяцев назад. Ты сказал, что мы можем уехать. Что есть клиника где-то далеко — частная, тихая, где я смогу отдохнуть. Помнишь?

Я не ждала его ответа. Я смотрела на него, на его руки, которые сжались в кулаки, на его губы, которые дрогнули. Он боялся. Не меня. За меня.

— Я хочу туда, пап. Я больше не хочу быть той, кто боится собственной тени. Я не хочу просыпаться с мыслью, что я могу причинить боль кому-то, кого люблю. Я хочу стать лучше. И я хочу, чтобы ты мне помог.

Тишина затянулась на несколько ударов сердца. Потом он встал. Я ждала, что он снова начнёт говорить о таблетках, о дисциплине, о том, что я должна взять себя в руки сама. Но вместо этого он подошёл ко мне и обнял.

Он обнял меня так, как не обнимал с детства — когда я была ещё маленькой, когда его руки были для меня единственной крепостью. Я почувствовала его дыхание на своей макушке, его подбородок, уткнувшийся в мои спутанные волосы. И я заплакала. Слёзы текли по моим щекам, пропитывали его футболку, и я не пыталась их остановить.

— Сашуля, я так рад. Конечно, я помогу тебе. Всё будет хорошо. Я буду рядом. Мы поедем туда. Вместе. Не переживай.

Мне так не хватало этих слов… Почему я не слышала их раньше? Может, всё было бы по-другому.

Но лучше сейчас, чем никогда. Верно?

— Я куплю билеты завтра утром, — прошептал папа. — Я всё улажу с универом. Ты ни о чём не беспокойся. Ты просто собери вещи. Я позвоню врачам. Мы сделаем это правильно. Ты вернёшься другой — сильной, целой. Я верю в тебя, дочка.

Я закрыла глаза. На миг я почувствовала себя той девочкой, которая верила, что мир можно исправить одним объятием.

Но я уже не была той девочкой.

Когда он отпустил меня, я вытерла слёзы и посмотрела ему в глаза.

— Спасибо, пап.

Завтра я уеду отсюда.

А когда я вернусь — если я вернусь — я буду не той, кого знали здесь.

Они меня не узнают.