Урок 19.

Урок 19.

Разбитая ваза — это осколки моего собственного сознания, разлетевшиеся по полу.

Мне потребовалась минута, чтобы переварить слова, которые он так небрежно бросил в мою сторону. Я бы рассмеялась и назвала это чушью, если бы не серьёзность на его лице.

Я всегда знала, что у Кирилла есть свои секреты. Но я бы никогда не подумала, что он будет скрывать такое…

— Ты хочешь сказать, что Алиса встречалась с Кириллом? — переспросила я. — Как такое вообще возможно?

Когда? Как? Мне нужно знать. Я сдержалась, чтобы не выболтать лишнего. Он определённо услышал, что я сказала, но, к моему удивлению, не стал развивать тему.

Не знаю, сколько ему известно о том, что произошло со мной два года назад, но я уверена, Алиса рассказала ему все подробности.

Месяцами в университете только и говорили, что обо мне и моей матери. Я могла стерпеть оскорбления, которые сыпались на меня, но когда они начали насмехаться над моей матерью, я стала огрызаться. С тех пор все знали, что лучше держаться от меня подальше.

Мои друзья внезапно исчезли, а все остальные либо шептались у меня за спиной, либо не разговаривали со мной вообще. В одночасье я стала изгоем в университете.

Всё стало настолько плохо, что мне пришлось взять академический отпуск и перевестись на другой курс. Пока все мои одногодки переходили к чему-то лучшему и более светлому, я застряла с младшекурсниками и людьми, которых едва знала.

Мало того, что Даниил Викторович у этой Алисы на крючке, так она ещё и с Кириллом имела что-то общее. Она повсюду, куда ни глянь, и я абсолютно презираю её за это! Она портит воспоминания, которые я ещё даже не создала.

— Ненавижу…

Я сжала пальцы в кулак, вонзая ногти в ладонь, пока не почувствовала сладкую боль. Гнев одолевал меня, и я мельком увидела удивление в его глазах. Он никогда раньше не видел меня с такой агрессией в голосе.

Какое мне оправдание? В конце концов, я дочь своей матери.

— Кирилл для тебя всего лишь знакомый, или ты хочешь сказать мне правду прямо сейчас? — цедит Даниил, делая мне больно своим захватом на моем запястье. — Твоя реакция говорит об обратном. Ты его ревнуешь. Они расстались уже давно, но я знаю Алису много лет. Я не знаю, что ты придумала о нас, но у нас ничего нет. По крайней мере, с моей стороны.

Последнюю фразу он прошептал, и именно на ней сосредоточился мой ревнивый ум. Это означало, что я была права во всём. Алиса пыталась сделать его своим. Я знала это. Я не верю ему, когда он говорит, что это лишь односторонне влечение. Он думает, что я дура.

Моё тело горело, и меня охватило неконтролируемое желание ударить кого-нибудь, особенно Алису!

Я заметила стеклянную вазу на столе в коридоре и в считанные секунды швырнула её в стену. Мои руки перестали дрожать, а в голове внезапно пронеслись отвратительные образы нас двоих вместе.

Я схватилась за голову и зажмурилась, заставляя свои мысли замолчать. Мне нужно сказать что-то, прежде чем мой разум взорвётся.

— ТЫ ЛЖЕЦ! Ты мне лжёшь. И как тебе спится с девушкой, от которой отказался твой брат? Хм? Приятно осознавать, что она выбрала лучшего из братьев? Твоё огромное эго довольно, когда она говорит, что ты лучше своего старшего брата? Скажи мне!

Яд продолжал выходить из меня наружу. Он сочился из душевных ран без остановки. Я больше не могла контролировать свои эмоции. Всё возвращалось ко мне со скоростью, с которой я не могла справиться.

Моя одержимость Даниилом Викторовичем, моя ненависть к Алисе, моя злость на Кирилла, обострившееся чувство страха перед отчуждённой матерью и мои подавляющие секреты. Я чувствовала слишком много, и это отражалось на моём лице. Мне нужно было сосредоточиться на какой-то одной эмоции, прежде чем гнев одолеет меня.

Я подняла взгляд и увидела шок в его глазах. Он пока ещё не боится меня, но теперь он знает, кто я такая.

Чокнутая.

Я посмотрела на стену, забрызганную водой и осколками стекла, и задрожала от эмоций. Я вонзила ногти глубоко в ладонь, чтобы сосредоточиться на боли. Туман рассеялся из моих глаз, и моё тело начало остывать. Я почувствовала начало сильной головной боли, но это было ничто по сравнению с болью, которую я чувствовала в районе груди.

Даниил смотрел на меня как-то иначе. Желание, похоть, злость, которые я видела раньше, исчезли. Он видел только, как я срываюсь на нём из-за какой-то мелочи. Теперь я знаю, что он поверит в то, что обо мне говорят в университете: да, я чокнутая. И теперь он тоже в это поверит.

— Прости. Я не хотела так остро реагировать. Я не знаю, что на меня нашло. Я не хотела.

В этот момент я отчаянно нуждалась в том, чтобы он поверил мне, потому что мне нужно было подтверждение. Я лгала. Я знала это.

Он посмотрел на беспорядок, который я только что устроила, а затем посмотрел на тот беспорядок, которым являюсь я сама.

— Думаю, тебе стоит уйти. Я вызову тебе такси.

Внезапно гнев вернулся с новой силой. Я просто хотела, чтобы он поверил мне, но моим надеждам не суждено было сбыться. Или я слишком многого ожидала от него?

— Ты трус. Я знаю, что ты трус. Ты не хочешь отвечать на мои вопросы. Ты хочешь лёгкую интрижку с Алисой. Хочешь, чтобы я молчала о вас. Хорошо. Это твоё право.

Когда жизнь становится трудной, я делаю единственное, что умею хорошо — я убегаю.

Я бросилась вперёд, но он тоже зачем-то побежал за мной. Я поймала такси и поехала домой. Я видела его отражение в зеркале заднего вида: он стоял там, бесстрастный и онемевший, не зная, должен ли он последовать за мной или отпустить меня.

Конечно, отпустить.

В конце концов, каждый отпускает меня, потому что я того не стою. Я сумасшедшая, я чокнутая, и ничто не может изменить эту реальность, даже пачка таблеток.

Голос отца эхом отдавался в моих ушах, пока я сидела в темноте.

«Твоя мать никогда не слушала меня! Ты только посмотри, что с ней случилось. Если хочешь оставаться здоровой и нормальной, Саш, пожалуйста, принимай лекарства. Не забрасывай их».

Иногда я скучаю по приёму лекарств. Когда я принимала их, я знала, что папе есть до меня дело. Он заботился обо мне, только если я была здорова. Но я бы хотела, чтобы он заботился просто так. Я бы хотела, чтобы он заботился о маме, когда она нуждалась в этом больше всего.

Но он был трусом, как и Даниил. Приветствовать тепло другой девушки всегда легче, чем бороться за то, что сложно и пугает.

Я смотрела в окно, когда мои глаза наткнулись на ту, кто всё ещё сильно влияет на мою жизнь, даже когда я не хочу этого. Никто не может пропустить её мимо себя, никто не может не заметить её красоты даже издалека, никто не может не заметить этих рыжих локонов, танцующих на ветру посреди улицы.

Я велела таксисту остановиться и вышла на тротуар. Было темно, но уличные фонари горели ярко, освещая её, словно прожектор.

Я спряталась за деревом и продолжала смотреть на неё. Я понятия не имела, что она здесь делает. Вдалеке она выглядела даже нормально, но я знала, что её шрамы глубоки, а боль затаилась.

Мама подняла взгляд и поймала мой. Она споткнулась и отступила на шаг, как будто увидела призрак. Может быть, поэтому в тот момент я чувствовала, как душа вылетает из меня. Я не могла оторвать от неё взгляда, она выглядела такой нормальной…

Я вспоминаю разговор с отцом, в котором он упомянул, что она заколола медсестру и сбежала из учреждения, которое поддерживало её рассудок. Не очень-то нормальная внутри, получается.

Я смотрела на неё. Мы обе стояли там, разделённые дорогой, пока я вспоминала последнее воспоминание о ней.

Начало конца, который произошел два года назад.

Тот день я помню по секундам. Первый курс, конец апреля. Занятия закончились, пятница, и я вышла из универа с ощущением, что сейчас начнётся что-то хорошее: отец обещал забрать нас со Стефанией на дачу на выходные. Я даже надела любимое платье и распустила волосы — тогда я ещё носила их длинными, ниже пояса, и каждый раз, когда я проходила по коридору, на меня оборачивались. В тот день я чувствовала себя очень счастливой.

Я шла к выходу, мимо главного корпуса, и свернула к набережной — там обычно меня ждала машина. Но вместо отцовского чёрного седана у чугунных перил канала стояла она.

Худая, с безумными глазами и спутанными рыжими волосами. Мама.

Я застыла, когда она шагнула ко мне и схватила за запястье мёртвой хваткой.

— Мам, отпусти! Папа уже едет. Мы едем на дачу, я же говорила тебе.

— Ты никуда не поедешь, Саша. Ты останешься со мной.

— Нет! Поеду!

— Ты не нужна ему! Ты нужна только мне! Пойдём домой, я буду рисовать, мы будем вместе, как раньше. Ты же помнишь, как мы любили рисовать?

Я вырвала руку, но она вцепилась снова, уже больно, впиваясь ногтями в кожу.

— Мам, прекрати! Ты слышишь себя? Я устала слушать твои рыдания, твои вечные страдания по нему! Твои картины теперь — это мрак, уродство, одни чёрные пятна. Я не хочу больше этого видеть! Ты погрязла в своем безумии!

В её глазах что-то перещелкнуло. Она оскалилась, как зверь.

— Ах, я безумная?! Да это за тобой нужен глаз да глаз! Ты всегда была его любимицей, а он тебя бросил! Ты такая же бессердечная, как он!

Вокруг начали собираться люди. Кто-то вышел после пары, кто-то просто шёл мимо. Я слышала смешки, шёпот, щелчок телефона — кто-то снимал. В этот момент я просто хотела исчезнуть.

— Идём домой, Саша, — прошипела мама, хватая меня за вторую руку. — Или ты хочешь дождаться его?

— Папа нам хотя бы помогает! В доме нет денег. Как мы будем платить за ту же коммуналку? Ты только и делаешь, что сидишь и оплакиваешь свое прошлое. Да тебе только повод был нужен, чтобы стать такой. Смирись уже с этим! Сколько ещё страдать? Ты даже Кирилла оттолкнула. Он был хорошим. Ты сама себе жизнь портишь!

Я видела, как вспыхнуло жестокое безумие в её глазах, и не пожалела о своих словах, потому что она этого заслуживала. Ей нужно было услышать правду, и я была единственной, кто у неё остался.

— Нет. Это всё из-за тебя, — прохрипела она. — Он никогда тебя не хотел. Из-за тебя мои родители заставили его жениться на мне. Он сказал мне, что никогда не простит меня за это, но в этом не было моей вины. Это была твоя вина. Ты всегда вызывала в нём отвращение. Ты!

Я рванула в сторону, чтобы вырваться, и толкнула её. Несильно. Но она пошатнулась, споткнулась о поребрик — край каменного парапета у самого канала — и упала навзничь, ударившись головой о гранит. Кровь потекла по её виску, заливая рыжие волосы тёмно-красным.

— Офигеть! Смотрите! — закричал кто-то из толпы.

Я хотела убежать, но она вскочила с диким рычанием, схватила меня за волосы, и дёрнула на себя с такой силой, что я чуть не упала. Мама потащила меня к перилам. Я кричала, просила отпустить, но она не слышала. Она навалилась на меня, перевесила через чугунную ограду — я видела чёрную воду внизу, слышала, как студенты ахают и кричат.

— Ты никуда не уйдёшь от меня! — завывала она. — Если я не могу быть с ним, то и ты не будешь!

Я плакала, вцепившись в холодный металл, ноги уже не касались земли. Её кровь капала на мои волосы, делая нас идентичными. Я не знала, сколько это длилось — секунды, минуты. А потом чьи-то сильные руки оторвали её от меня.

Это был папа. Он выскочил из машины — он, видимо, только подъехал за мной, и увидел всю сцену.

Он оттолкнул маму, прижал меня к себе, а я дрожала и не могла вымолвить ни слова. Он закричал на неё, потом обернулся, увидел Стефанию, которая сидела в машине с открытым ртом, и почти силком засадил меня на заднее сиденье.

— Вызывайте полицию и скорую! — крикнул он кому-то из охраны.

Я смотрела в окно, как мама корчится на асфальте, как её уводят, как студенты всё ещё снимают. А потом машина тронулась, и я почувствовала, как мир рушится.

Осколок воспоминания резанул по сознанию, открывая старые раны.

— САША!!!!

Голос вывел меня из глубоких воспоминаний, и я поняла, что сама не заметила, как вышла на середину дороги, и не увидела машину, несущуюся прямо на меня.