Утро выдалось непривычно тихим — то самое затишье перед бурей. Князь ушёл рано, оставив короткую записку на подушке: «Вернусь к вечеру. Прости за вчерашнее». Я перечитала эти несколько слов трижды, пытаясь понять, извиняется ли он за сцену в кабинете или за прошедшую ночь — но так и не нашла ответа, который бы меня удовлетворил.

Тело всё ещё помнило вчерашнюю ночь — саднящее тепло на коже, следы, оставленные моими же ногтями на его спине, тяжесть его руки на моей талии, когда он наконец уснул. А разум упрямо возвращался к фотографиям, спрятанным в телефоне, к словам Павла Сергеевича, к холодному, отрезвляющему выводу, к которому я пришла накануне: он виновен. Каким бы нежным ни было прикосновение его губ, каким бы искренним ни казалось раскаяние в глазах, — ничего из этого не могло стереть того, что я знала о нем.

Я набрала номер Павла Сергеевича раньше, чем успела передумать.

— Тая, — ответил он после второго гудка, и в его голосе прозвучало что-то похожее на облегчение. — Ты позвонила.

— Я нашла фотографии, — сказала я тихо, хотя в доме никого не было, кто мог бы меня услышать. — Вас троих. Моего отца, вас и… его.

Он помолчал, и в этой паузе было что-то тяжёлое, почти скорбное.

— Значит, теперь ты понимаешь, — сказал он наконец. — Понимаешь, что мне не нужно ничего придумывать. Только показать то, что уже есть.

— Что вы хотите, чтобы я сделала? — спросила я, чувствуя, как голос дрожит от того, насколько бесповоротным был этот вопрос.

— В его кабинете есть сейф, — сказал Павел Сергеевич. — Небольшой, встроенный за одной из книжных полок. В нём — документы по компании «Меридиан», через которую Игорь последние годы отмывает часть своих доходов. Мне нужны копии учредительных документов и последний финансовый отчёт. Этого будет достаточно, чтобы передать дело в прокуратуру и, наконец, привлечь его к ответственности.

— Откуда вы знаете про сейф? — спросила я, чувствуя, как в груди нарастает настороженность.

— Потому что я помогал его устанавливать, — ответил он просто. — Двадцать лет назад, когда мы ещё были друзьями и я не представлял, во что он превратится.

Я закрыла глаза, чувствуя, как в груди борются остатки совести и уже принятое, необратимое решение и он, будто почувствовав моё колебание, добавил мягче:

— Тая, ты делаешь это не ради мести. Ты делаешь это ради отца. Ради правды, которую он заслуживает.

Слова легли на нужное место — туда, где ещё жила боль трёхлетней давности, туда, где до сих пор звучал голос отца, чертившего эскизы поздними вечерами, смеющегося, живого.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Я найду документы.

Повесив трубку, я ещё долго сидела неподвижно, глядя в окно, и впервые за всё это время чувствовала себя не жертвой обстоятельств, а полноценной участницей игры, в которую сама себя загнала, — игры, где ставки теперь были выше, чем когда-либо, а цена ошибки могла стоить куда больше, чем разоблачение.