Лондон, апрель 1720 год.

Влюбиться в ту, о ком поклялся заботиться, как о дочери, — страшнее проклятия не придумаешь.

Оливер Вентворт, губернатор Ямайки, спускался по трапу в лондонском порту. Он желал одного: чтобы любовное наваждение исчезло. Чтобы он снова мог смотреть на Изабеллу и видеть не женщину, а дитя, а кровь не закипала при мысли о ней. Тогда бы он смог исполнить обещание, данное ее умирающей матери.

Туман опустился на Темзу. Лондон утопал в сырой, холодной пелене гари тысяч каминов. Оливер плотнее запахнул тяжелый камзол, окинул взглядом чугунные фонари, едва мерцающие сквозь пелену.

Воспоминания, как туман, набрасывались и укутывали все плотнее.

Он встретил Марию, когда та осталась с шестилетней Изой на руках. Они жили как муж и жена, но без венчания — на Ямайке подобный союз называли грубо «законом садовника». Но Мария не была наложницей. Она была его сердцем.

Год спустя Мария умерла от родильной горячки. А их мальчик чуть позже.

Перед смертью она взяла с него клятву, что ее дочка останется свободной, что он даст ей образование и лучшее будущее. Что никто не назовет ее рабыней, сколько бы чёрной крови ни текло в её жилах.

Он посадил Изу на корабль в порту Ямайки, и отправил в дальнее плавание в компании гувернантки прямиком в Лондон, в пансион для «леди с неопределённым статусом». Он заплатил золотом, заработанным на сахарных полях. Отослал учиться жить среди чопорных англичан, терпеливо снося возможные уколы по поводу цвета кожи.

Изабелла была квартеронкой. На Ямайке цветная девочка, будь она хоть трижды дочерью губернатора, не могла наследовать землю, выйти замуж за джентльмена. Ее судьба была определена кровью: ее ждала доля служанки. Брак в лучшем случае. В худшем — роль наложницы господина.

Он поклялся из любви к Марии, не ведая, что ее призрак еще вернется и станет мучить его уже другой болезненной страстью.

Он исполнял долг исправно вплоть до прошлого лета, когда он приплыл навестить ее в преддверии последнего года обучения.

Изабелла вошла в гостиную, залитую августовским солнцем, и Оливер внезапно увидел женщину. Теперь ей исполнилось восемнадцать. Она была вылитая Мария: те же скулы, тот же изгиб губ, кожа цвета кофе с молоком, бледно-зеленые глаза. На плечах тяжелой массой лежали густые вьющиеся волосы глубокого темного оттенка шоколада. Платье облегало созревшую фигуру.

— Мистер Вентворт, сэр, — сказала она.

Теперь он стал губернатором, и ее чинная манера соответствовала обстановке, но ему почему-то стало не по себе, как будто даже обидно. Он словно окаменел, пораженный разрывом между прошлым и настоящим: как далеки они друг от друга! Он и она теперешние.

Возраст, положение и обещание — целая пропасть.

Иза сделала шаг к нему. Он резко поклонился, как подобало джентльмену, и она остановилась, будто сбитая с толку.

— Вы меня не обнимете? — спросила она.

— Теперь ты выросла.

И не только, как оказалось. Изабелла двигалась и говорила, как истинная леди. Её английский был безупречен. Она держала спину прямо, руки сложены на коленях, взгляд опущен. Когда её пальцы случайно коснулась его костяшек — кровь закипела, как во время абордажного боя.

Он смотрел на нее такую странно темную для муслинового платья цвета абрикоса, и все сильнее впадал в отчаяние. Потому что было в этом что-то натужное, даже отталкивающее.

Она выучила урок и стала благовоспитанной девицей. И эта правильность теперь разбивала ему сердце.

Потому что на самом деле он не терпел обычаи англичан. Эту напыщенность, под которой скрывается холод. Он любил Ямайку, ее жару, джунгли и грозы над горами Блю-Маунтинс. Мария была для него живой Ямайкой. Если бы он мог, то плюнул бы на правила и стал пиратом. Но он похоронил свою дикую натуру под слоями долга и чести.

И вот Изабелла, так похожая на мать, теперь тоже втиснута в рамки, как он втискивал себя.

Что он наделал! Он своими руками взял её дикую натуру и запихнул в чопорную коробку.

Но он лишь исполнял клятву...

Он шёл по пристани, и каждый шаг отдавался гулом. Раскол в душе был более чем очевиден.

Он получил воспитанницу и сделал из нее леди. Как опекун он справился.

Но воспитанница стала прелестной женщиной, воплощающей все, что он так любит. Женщиной, втиснутой в рамки, чуждые ей, и это убивало его.

Да. В тот августовский день он испытал вожделение к Изабелле.

Правда обожгла, и ожог до сих пор зудел на сердце.

Из тумана вышел человек.

— Ваш экипаж, сэр, — кучер открыл перед ним дверь. — Чемоданы уже погрузили.

Оливер сел. Свистнула плеть, карета дернулась.

Под стук колес он закрыл глаза и представил, как забирает её на остров, делает своей. На Ямайке никого не удивила бы связь губернатора с красавицей-квартеронкой.

Сдавленный вздох вырвался сам собой.

Он не пират. Он — закон. Он дал клятву. Если он коснётся её как мужчина, его репутация, её достоинство — всё превратится в пепел. Даже если бы закон позволил жениться, враги раструбили бы, что он растлил собственную воспитанницу.

Он сжал кулак.

Потому он избавится от неё. Он уже нашёл жениха: молодой плантатор, достаточно состоятельный и скучный возьмет Изабеллу за себя за покровительство Оливера и больше приданое в несколько акров плантаций. Оливер сам поведёт её к алтарю.

— Подъезжаем! — крикнул кучер.

Сквозь туман проступили высокие стены и чугунные ворота пансиона. Сердце ускорилось.

Оливер поправил шейный платок, надел маску губернатора. Его рука дрожала, когда он поднял дверной молоток.

Он пришёл забрать свою Изабеллу. Самую большую победу опекуна и самое страшное поражение мужчины. Он увидит ее совсем скоро. Он будет холоден, и ничто не нарушит его планов. Это станет его последней битвой с собственной натурой.

Потому что теперь самой большой опасностью для неё был он сам.

* * *

Пансион миссис Холлоуэй

Изабелла всматривалась в свое отражение, пытаясь отыскать в нем тринадцатилетнюю девочку, которую Оливер когда-то отослал прочь.

Девочка исчезла. На ее месте стояла молодая женщина. Именно ей предстоит проститься с серыми туманами и угольной гарью и вернуться на Ямайку. Она не была там шесть лет, показавшихся вечностью. Уже и дом забыла. Хотя, Оливер писал, что давно переехал в губернаторскую резиденцию. В пансионе, где она провела эти годы, был серым и холодным даже коротким летом. Она точно не станет скучать по снегу.

Как и по косым взглядам, обращенным к ней, когда она входила в общую гостиную. По замечаниям, сказанным в спину: «Квартеронка… Это негр?.. Её дед был работорговцем…, а бабка… неприлично говорить… рабыней».

Как-то раз на уроке вышивания, мисс Гринвич подошла к столу, за которым она сидела, и как бы вскользь, но достаточно громко, заметила, глядя на ее руки: «Удивительно, как старательно природа порой прячет знаки истинного происхождения, но стоит присмотреться к лункам ногтей…»

В тот день Изабелла осознала, что для этих людей она обезьянка, которую можно выучить играть на клавесине. Что даже ее ногти они ненавидят.

Ей понадобилось немало времени научиться вовремя отворачиваться и уходить.

Да. Горечи хватало…

...и все же…

Все же было и приятное. Да, позади останется жизнь наполовину горькая, но и наполовину радостная. Здесь останутся ее враги, но и подруги. Взять хотя бы Элизу, дочь обедневшего баронета. Она делилась с ней последним кусочком засахаренного имбиря. Они любили лежать под одеялом, мечтая вслух о балах. Этобыла радость — найти родную душу в холодном месте. Или Талурия, эта «голодранка», как ее прозвали. Ее тоже не любили за происхождение. Драчливая ирландка вступилась за нее и оттаскала за волосы особо язвительную Эллу.

А как хороши были прогулки в саду, когда она смотрела на небо и представляла, что оно так же синеет и над Ямайкой. А ветер, который треплет её чепец, прилетел оттуда. И где-то там Оливер смотрит на то же самое солнце и думает о ней.

Изабелла вернулась к секретеру. Взяла тонкий лист бумаги и медленно сложила, проведя затем по сгибу ногтем с такой силой, будто надеялась выдавить из него хотя бы каплю живых чувств. Перед ней лежала перевязанная лентой стопка — отчеты губернатора Ямайки о проделанной работе, которые он по какому-то недоразумению называл личными письмами.

Она давно выучила тексты наизусть.

«Погода стоит сухая, сахарный тростник в этом году хорош». «Пираты у берегов Кингстона снова буйствуют, на прошлой неделе мы вздернули троих на реях Порт-Ройала». «Твоя рыжая кобыла жива, ест вдоволь».

Всё. Короткие, рубленые фразы на пол-листа в сравнении с тем, как много он писал ей в самом начале. Порой ей чудилось, будто он издевается над ней. Или экономит бумагу и чернила. Он не мог не понимать, что кроме него у нее больше никого нет. Он заботился о ней вполне сносно целых шесть лет, и получать теперь такие сухие отчеты было не то чтобы странно. Но даже пугало!

А после последней встречи и подавно. Письма стали еще суше и вконец скупыми. Сначала было полторы страницы, потом одна, потом половина. Ни единого вопроса о её мыслях, ни словечка о том, как он прожил эти годы без нее, что ждет возвращения и скучает. Ни слова о нём самом.

Три абзаца, ровно половина листа. Больше он себе не позволял.

С каждым письмом казалось, что ниточка, связывающая их, становится тоньше. Ещё немного, и порвется совсем. Словно Оливер устал притворяться будто ему есть до нее дело.

Она до сих пор не могла простить ему, как резко он отослал ее за океан под предлогом «лучшего образования» и «во имя будущего, полного возможностей». Хотя она не помнила, чтобы мать просила о подобном. Словно он не смог бы обеспечить всего этого на Ямайке.

Ей чудилось предательство, что он вымарывает ее из своей жизни, как ругательное слово из книги.

Был ли стыд тому причиной? Уж не боялся ли он, что все считают ее его незаконнорожденной дочерью?

Изабелла посмотрела на портрет над каминной полкой. Миссис Холлоуэй, основательница пансиона, суровая женщина в кружевном чепце, смотрела на неё с высоты своего происхождения.

Она зябко поежилась. Потирая руки, встала из-за стола и подошла к камину. Огонь догорал, оставляя после себя ворох серого пепла, также тлели надежды, что Оливер не изменил своего отношения к ней.

Взять хотя бы прошлую встречу. Он прибыл в хорошем настроении. Он казался ей прежним, опекуном, который обещал защищать ее. Пусть даже был как всегда холодный, сдержанный — англичане все такие. В первый день он расспрашивал её об успехах в музыке и французском, посмотрел её рисунки, кивнул с удовлетворением.

Но на второй день его словно подменили.

Он стал угрюм, в его движениях появилась странная, пугающая резкость, словно на докучает ему. Он то смотрел на нее так, будто видел впервые, то подолгу молчал, уставившись в одну точку. Притом она все же нет-нет, но ловила на себе его взгляд, и тогда он быстро отводил глаза, будто сам ее вид оскорблял его. Будто он не нашел того, что ожидал найти.

Она гадала — что случилось? В голову лезли худшие догадки.

Она не оправдала его надежд, думала она тогда, сжимаясь от холода, который не имел отношения к погоде. Недостаточно старалась. Ее французский недостаточно чист, походка недостаточно плавная. Может быть, её манеры леди казались ему лишь жалкой пародией на женщин, с которыми он общался в свете?

Она так старалась быть «английской англичанкой». Что для этого требовалось? Вроде бы немного. Она выучила, какой вилкой брать устриц. Разбиралась в светской беседе, ей не надо было объяснять дважды, когда молчать, когда говорить, когда опустить глаза в присутствии мужчин. Она выучила наизусть имена правителей Англии и Шотландии, и могла процитировать любой псалом, если бы ее попросили.

Думать, что дело в ее происхождении ей не хотелось. Ведь она не может не быть черной.

И при всем она ловила себя на мысли, что ей обидно не просто как воспитаннице.

Его поведение оскорбляет ее уже и как женщину!

Детская привязанность за годы разлуки превратилась в нечто новое и глубокое, неведомое ей. Запах табака и морской соли, исходивший от его камзола, напоминал ей, что он подвергает свою жизнь опасности, пока гоняется за пиратами. Мысль, что она может потерять его, несла в себе некую двоякость. Словно она не только приемного отца потеряет, но кого-то больше…

Она вспоминала тепло его рук и испытывала незнакомый трепет в груди. Ей хотелось коснуться его, но уже не за тем, чтобы получить поддержку. Новое и незнакомое чувство двигало ею, но она не решалась назвать вслух догадку.

Неуловимое изменение в отношении к нему терзало ее. Наконец он приедет, и она выяснит, что ее мучает.

Она выпрямила спину, набираясь решимости. Она едет домой не как воспитанница к опекуну, а как женщина, жаждущая узнать, осталось ли в его сердце место для нее, или же оно у него окончательно окаменело.

Шаги за дверью прервали её мысли. В дверь решительно постучали.