Выставка открывалась в последнюю пятницу сентября. К этому времени я возненавидела семь звуковых дорожек, потом снова их полюбила, потом перестала отличать удачную паузу от случайной тишины и отправила файлы Ирине, пока ещё могла нажать кнопку.

Накануне мы расставляли таблички. На одной мою фамилию напечатали через «а». Я заметила ошибку раньше всех и попросила заменить.

— Завтра поправим, — сказал помощник, уже в куртке.

Раньше я ответила бы, что ничего страшного. Теперь достала из сумки распечатанный список.

— Давайте сегодня. Завтра вы будете заняты посетителями.

Он вздохнул, снял куртку и пошёл к принтеру. Я осталась рядом ждать, чтобы новая табличка не затерялась под другими бумагами.

Ася пришла помочь с экранами. Проверила, как запускается видео, отрегулировала яркость и заставила меня поесть принесённый сэндвич.

— У тебя лицо, как перед родительским собранием, — сказала она.

— Спасибо. Я именно такого эффекта добивалась.

Мы сидели на низком подоконнике в служебном коридоре. Дочь сняла кеды и пошевелила пальцами в носках.

— Роман придёт?

Я кивнула.

— Я его пригласила. Но тебе не нужно с ним разговаривать, если не хочешь.

— Я могу поздороваться, мам. Мне двадцать лет, я не укушу.

— Знаю.

Ася посмотрела на меня.

— Ты всё время теперь спрашиваешь, как бы меня не обидеть. Я не рассыплюсь. Просто не делай меня судьёй, ладно?

— Ладно.

Она доела свою половину сэндвича, скомкала бумагу.

— Папа мне вчера шкаф собирал. В комнате. Мы купили с девочками.

Я почувствовала короткий укол. Не ревность даже — боль от того, что жизнь, в которой мы делали такие вещи вместе, продолжалась без меня.

— Собрал?

— Одну дверцу перевесил вверх ногами. Но потом исправил.

Я улыбнулась.

— Хорошо.

Ася легко толкнула меня плечом. Мы посидели ещё немного, затем она обулась и пошла проверять экран.

* * *

В пятницу утром мне позвонила Валентина и сказала, что не придёт.

Я стояла перед зеркалом, пытаясь застегнуть платье на спине. Молния застряла на полпути, телефон лежал на подоконнике, до открытия оставалось несколько часов.

— Что случилось?

— Да ничего. Я послушала ещё раз. Что-то я там больно весёлая. Люди серьёзное рассказывают, а я про бигуди.

Я отпустила молнию. Ткань съехала с плеча.

— Вы хотите убрать запись?

Валентина помолчала.

— Нет. Я же согласилась. Только сама не пойду. Мне неловко стоять, когда люди слушают.

Я села на кровать. Могла убеждать, что она замечательная, что без неё всё потеряет смысл. Но уже знала: иногда человек не хочет становиться главным событием в комнате только потому, что удачно рассказал историю.

— Приходите после речи директора, — предложила я. — Когда начнут ходить по залу. Я не буду вас представлять. Если захотите, скажете сами.

— А где сесть?

— Поставлю стул у окна.

— Не тот низкий. Я с него не встану.

— Высокий. Со спинкой.

Она согласилась подумать. Я закончила звонок и обнаружила, что сижу уже десять минут в наполовину надетом платье. Позвонила Тане, которая обещала зайти по пути.

— Ты ещё не вышла?

— Выхожу.

— Мне надо помочь с молнией.

— Надо было это в приглашении написать. «Дорогие друзья, ждём вас на открытии застёжки».

Я рассмеялась и впервые за утро смогла вдохнуть полной грудью.

Таня приехала с маленьким пакетом. Сказала, что подарок даст после, сначала разберётся, почему я купила одежду, в которой нельзя жить одной. Вытащила из молнии нитку, застегнула.

— Всё. Теперь можно выходить замуж за кого угодно, включая саму себя.

— Давай без свадеб.

— С удовольствием. Я только туфли удобные разносила.

В пакете оказалась маленькая металлическая коробка для запасных карт памяти. Я открыла её, провела пальцем по мягким отделениям.

— Ты откуда знала?

— Ты три раза жаловалась, что носишь их в кармане и боишься постирать. Я иногда слушаю между котами.

Я обняла её. Она похлопала меня по спине и предупредила, что раздавлю коробку, а возвращать вещь в магазине ей лень.

* * *

В музее всё оказалось почти готово. Именно «почти» и заняло следующие три часа.

На столе перепутали карточки участников. В наушниках у второго стенда кто-то оставил слишком высокую громкость. У окна, куда я поставила стул для Валентины, сложили упаковочный картон. Павел вынес его, вытер подоконник и спросил, не принести ли ещё стульев.

— Два. Вдруг кто-то устанет.

— Все устанут. Это выставка, а не отдых.

Он улыбнулся, я тоже. После нашего кофе неловкость ещё иногда возвращалась, особенно когда мы оставались вдвоём. Но сегодня у каждого в руках был конец кабеля, и выяснять, кто что мог бы почувствовать, было некогда.

Ирина позвала меня посмотреть последние подписи. Среди них я увидела фотографию Ларисиной матери с вёдрами. Подпись была правильной. На заднем плане виднелся колодец. Именно этот снимок Алексей сам принёс после спора.

Я вдруг захотела позвонить им и попросить прийти. Приглашение отправляла неделю назад, Лариса ответила, что постарается. Наверное, этого было достаточно. Люди могли дать мне фотографии и не посвящать весь день тому, как я их развесила.

Я убрала телефон. Через минуту он зазвонил сам.

— У вас парковка где? — спросила Лариса. — Алексей второй круг делает. Я ему говорю, высади меня, дальше катайся один.

Я объяснила, куда повернуть, выбежала к двери. Она вошла в хорошем пальто, с причёской, которую я раньше не видела, и сразу спросила, есть ли зеркало. Ветер растрепал волосы.

— Вы очень хорошо выглядите, — сказала я.

— Сейчас посмотрю, верить ли вам.

Алексей принёс пакет с яблоками. Я взяла, не зная, куда поставить. Лариса посмотрела на мои руки и забрала обратно.

— Потом заберёшь. Иди уже, тебя зовут.

Я отвела их к стенду. Лариса остановилась перед фотографией матери и вдруг перестала поправлять волосы.

— Здесь она молодая, — сказала тихо.

На снимке женщине было под шестьдесят. Алексей кивнул, не уточняя. Я отошла, оставив их рядом, и услышала, как Лариса стала рассказывать сыну про тот летний день — уже без диктофона и без меня.

* * *

Перед речью директора я забыла, куда положила свой текст. В нём было пять предложений. Я повторяла их утром по дороге, пока Таня застёгивала куртку в прихожей, пока включался компьютер. Теперь не помнила даже первого.

Ирина нашла листок под списком оборудования.

— На. И дыши.

— Я дышу.

— Тогда иногда выдыхай, а то подозрительно.

В зале собирались люди. Я заметила Асю у экрана, Ларису у окна, Павла возле двери. Валентина пока не пришла. Романа тоже не было.

Я проверила время. Он предупреждал, что запись может закончиться позже, придёт к началу свободного просмотра. Всё было ровно так, как мы договорились. Я всё равно искала его между чужими плечами и злилась на себя за то, что моя собственная выставка на несколько секунд стала залом ожидания.

Директор начал говорить. Я выпрямилась, убрала телефон в сумку. Слушала про память района, про людей, которые помогли собрать материалы. Услышав своё имя, не сразу поняла, что пора выходить.

Мне подвинули микрофон. Я взяла его, увидела Асю: она чуть подняла подбородок, показывая, что меня хорошо слышно.

— Когда мы начали собирать эти записи, я думала, что самое трудное — найти хорошие истории, — сказала я.

Дальше в тексте шло про выбор материала, но я уже смотрела на Ларису, которая держала пакет яблок на коленях, и не хотела читать канцелярское предложение.

— Оказалось, ещё труднее вовремя перестать задавать вопросы. Здесь люди говорят так, как им хотелось рассказать. Что-то мы не включили, хотя мне очень нравилось. За то, что мне разрешили оставить остальное, я благодарна каждому.

Я замолчала. В зале никто не торопил. Можно было добавить ещё красивую фразу, но пять предложений давно закончились, а я впервые не стыдилась того, как прозвучала.

— Спасибо. Теперь можно слушать.

Я вернула микрофон. Ася улыбнулась мне из-за экрана, не поднимая камеру. Она сегодня помогала с техникой, а не снимала моё доказательство счастливой жизни.

Когда люди пошли к стендам, я увидела Валентину. Она стояла у входа в тёмно-синем платье и разглядывала зал с видом женщины, которая пришла проверять уборку.

Я показала ей стул у окна. Валентина села, поставила сумку на колени. Через несколько минут к её записи подошли две незнакомые женщины. Надели наушники, послушали, одна засмеялась.

Валентина напряглась. Я стояла рядом и чувствовала, как хочется немедленно пояснить, что смеются в нужном месте. Потом вторая женщина сняла наушники и сказала подруге:

— У моей мамы точно такие сушилки были. Я под ними пряталась, когда за ней в парикмахерскую приходила.

Валентина подняла голову.

— Под какими, круглыми? — спросила она.

Женщина повернулась. Через минуту они уже обсуждали парикмахерскую на углу и мастера, которая стригла всех слишком коротко. Валентина сама встала со стула, подошла к фотографии, ткнула пальцем в край.

Я ушла, пока не заметили, что я улыбаюсь слишком широко.

* * *

Роман пришёл на открытие после работы. Без букета: я попросила ничего не приносить, потому что мне предстояло носиться по залу. Он привёл Женю, который сразу обнаружил, что штекер одних наушников вставлен не до конца, и молча поправил разъём.

— Только не переделывайте мне выставку, — предупредила я.

— Уже поздно, — ответил Женя. — Я спас один левый канал.

Роман улыбнулся. Посмотрел на меня в новом платье и ничего не сказал, потому что рядом Ирина звала меня к стойке. Просто коснулся локтя, отпустил, дал уйти.

Виктор Ильич приехал со взрослым сыном. Тем самым мальчиком с фотографии, который когда-то пытался съесть кулак. Теперь он был выше отца и держал в руках его куртку.

— Только не делайте громко, — попросил Виктор Ильич, надевая наушники. — Я свой голос не очень люблю.

— Я тоже, — призналась я.

Он посмотрел на меня с облегчением.

Мы включили запись. Он слушал, чуть наклонив голову. Я отошла, чтобы не стоять над ним. Сын устроился у соседней пары наушников.

В зале кто-то смеялся над рассказом Валентины, кто-то рассматривал старые квитанции за квартиру. Одна девочка никак не могла понять, почему по телефону с диском нельзя выбрать фотографию.

Я смотрела на людей и впервые за несколько дней перестала следить за длительностью дорожек.

Виктор Ильич снял наушники. Подозвал сына и показал ему что-то на стенде, потом обернулся ко мне.

— Вы ничего не пригладили, — сказал он.

Я сначала испугалась.

— Вам не понравилось?

— Понравилось. Я там как дома говорю.

Он пожал мне руку. Ладонь была сухая, жёсткая. Я почувствовала, что сейчас расплачусь прямо у стенда, и только кивнула.

* * *

Лидия Павловна пришла ближе к концу. Позвонила заранее, спросила, не поздно ли. Принесла в сумке контейнер с яблочными пирогами — такими, которые можно брать руками, не пачкая пальцы.

Мы давно переписывались отдельно от семейного чата. Пока редко. Она спрашивала про работу, я — про здоровье, обе осторожно обходили те места, где привыкли говорить «мы с Денисом».

— Я на пятнадцать минут, — сказала она. — Хотела увидеть.

Я повела её по залу. Она слушала внимательно, читала даже мелкие подписи. Возле фотографии старой парикмахерской задержалась.

— Здесь мне химическую завивку делали. Ужасную. Денис маленький был, плакал, когда увидел.

Я рассмеялась. Лидия Павловна улыбнулась тоже, потом лицо её стало серьёзным.

— Я тебя не сразу услышала, Оля.

Я посмотрела на неё.

— Мне хотелось, чтобы всё осталось как раньше. Я думала, если вы помиритесь, мне не придётся…

Она поправила ремень сумки.

— В общем, прости.

— Спасибо, что сказали. Я рада, что вы пришли.

Этого мне хватило на сегодня.

Роман подошёл попрощаться с Женей. Увидев Лидию Павловну, поздоровался. Она ответила, затем повернулась к стенду. Я не пыталась продолжить их разговор.

Через несколько минут Ася отвела бабушку к выходу. Роман остался рядом со мной.

— Ты устала? — спросил он.

— Ужасно. И хочу, чтобы никто не уходил.

Он посмотрел на людей у наушников.

— Понимаю.

Я взяла его за руку. В зале, где были мои знакомые, дочь, его товарищ. Мне не нужно было больше фотографировать это движение, чтобы отправить кому-то ещё.

* * *

Мы вышли последними вместе с Ириной. Она закрыла дверь и сказала, что завтра напишет мне про следующий проект: пока только идея, без сроков и обещаний. Я попросила написать в понедельник.

— Завтра я хочу ничего не слушать, — объяснила я.

— Профессиональная мечта, — согласилась она и пошла к своей машине.

Роман нёс мою сумку с ноутбуком, я — контейнер, в котором осталось два пирога. На улице пахло мокрыми листьями. Я сняла туфли на низком каблуке и переобулась в кеды прямо на скамейке, не обращая внимания на прохожих.

— Поедем ко мне? — спросил он. — У меня есть еда. Нормальная, не для праздничного отчёта.

— Завтра утром тебе в студию?

— К двенадцати.

Я покачала головой.

— Тогда лучше ко мне. Я хочу утром долго лежать, а не собираться, пока ты ищешь чистую рубашку.

Он подумал.

— Хорошо. Только у тебя нет моего зарядного.

— Купим по дороге. Или ты заберёшь из дома.

Мы решали самую обыкновенную задачу на свете. Я вдруг засмеялась, и Роман посмотрел на меня с вопросом.

— Что?

Я поднялась со скамейки.

— Люблю тебя, — сказала я.

Он замер. Сумка с ноутбуком съехала у него с плеча, он поправил её и только потом шагнул ко мне.

— Оля.

Я испугалась на секунду. Хотела пошутить, сказать, что это от усталости и пирогов, но удержалась.

Роман поставил сумку на скамейку и обнял меня.

— Я тебя тоже люблю, — сказал он возле самого уха. — Давно уже. Только всё время казалось, что этими словами я опять пытаюсь чего-то добиться.

Я прижалась к нему. Пироги между нами чуть не превратились в один большой, пришлось отодвинуть контейнер.

— Осторожно, — предупредила я. — Они ещё ни в чём не виноваты.

Он рассмеялся и поцеловал меня.

Потом мы пошли к остановке. Роман спросил, хочу ли я когда-нибудь жить вместе. Я ответила, что хочу, но сначала хочу пожить так — встречаться, оставаться друг у друга, узнавать, как мы сердимся и миримся, когда ни один не собирается уходить навсегда.

— Давай, — сказал он. — Я не тороплю.

У остановки я заметила автобус нашего маршрута и ускорила шаг. Роман подхватил сумку поудобнее, мы побежали, смеясь, а водитель подождал, пока я поднимусь по ступенькам с пирогами.

Мы сели рядом. Я положила голову Роману на плечо.

Домой ещё было ехать минут двадцать.

Эпилог. Без огурца

Через полгода мы собирались на четыре дня к морю. Роман освобождал время в студии, я сдавала последние правки, поэтому к вечеру перед поездкой чемодан стоял пустой, а на столе лежали два списка вещей, в которых совпадала только зарядка.

— Ты берёшь микрофон? — спросил он.

— Маленький.

— Он не становится отпускным от размера.

Я прижала диктофон к груди.

— А вдруг услышу интересный разговор?

— Тогда поговоришь. Ртом. Без сохранения проекта.

Я погрозила ему диктофоном и положила в ящик.

Мы теперь жили вместе, в квартире чуть больше моей прежней. Решение приняли после трёх месяцев встреч, двух неприятных споров о деньгах и одного особенно глупого — о том, можно ли сушить полотенца на дверце шкафа. Шкаф в итоге пострадал, Роман признал поражение, купили сушилку.

Студия не сделала его богатым. Иногда он приходил домой поздно, иногда я работала в выходные. Мы оба могли быть раздражительными, неуместно шутить и забывать купить хлеб. Однажды мы почти целый выходной не разговаривали после ссоры. Вечером оба вышли на кухню за чаем и наконец договорили то, что утром предпочли прокричать.

Сегодня он складывал футболки, а я пыталась выбрать книгу, которую успею дочитать до конца поездки.

Ася заехала за запасными ключами: обещала полить цветы. Увидела раскрытый чемодан и покачала головой.

— Мам, у вас самолёт завтра или в следующем месяце?

— Мы в процессе.

— Вижу. Процесс лежит на всех стульях.

Она обняла меня, взяла ключи с полки и попросила привезти из поездки местных сладостей. С Романом они обсудили её новый учебный фильм. К нему она привыкала медленно; он не пытался ускорять.

Когда дочь ушла, я открыла чат с Таней и отправила фотографию пустого чемодана. В ответ получила снимок кота, занявшего её дорожную сумку.

«У меня хотя бы пассажир готов», — написала она.

Роман принёс с кухни две бутылки воды и положил возле багажа.

— Обычная? — спросила я.

Он посмотрел на этикетку.

— Вроде да.

— Без огурца?

Роман поднял голову. Мы посмотрели друг на друга и засмеялись.

Я не забыла, как началось наше знакомство. Иногда боль возвращалась — от чужой похожей фразы, от внезапного воспоминания. Но рядом с теми пятью днями появилось столько других, что они больше не занимали всё место.

Роман сел на край дивана и протянул мне руку.

— Иди сюда на минуту.

— Нам собираться.

— Знаю.

Я подошла, села рядом. Он обнял меня за плечи, я устроилась удобнее, убрав из-под бедра его носок.

— Я рад, что мы едем, — сказал он.

— Я тоже.

Мы помолчали. Из открытого окна тянуло прохладой, на столе мигал мой ноутбук. Я встала, закрыла его и вернулась.

Чемодан подождал ещё немного.