Костя разозлился из-за просьбы выключить игру.

— Папа прав! Он изменил, потому что ты была толстая и страшная, а теперь строишь из себя главную!

Илья был в гостиной и сразу поднялся, но я попросила его не вмешиваться. Косте было важно услышать ответ матери, а не защитную речь нового мужчины. Илья ушёл на кухню. Сын проследил за ним и, кажется, впервые заметил, что взрослый может отступить по просьбе, не хлопая дверью.

Я спросила, что Костя думает сам. Он запутался: папа говорил, что любовь закончилась из-за моей холодности; бабушка — из-за внешности; в школе над ним смеялись за прыщи. Если внешность объясняет жестокость, тогда и обидчики будто получали оправдание. Сын замолчал, увидев связь.

В комнате стало тихо. Я поставила чашку, чтобы не уронить.

— Ты понимаешь, что сейчас оправдал предательство внешностью другого человека?

— Я просто сказал, что бабушка говорит.

Катя вышла из комнаты.

— Бабушка ещё говорила, что я одеваюсь как девочка с трассы. После каждого её визита я переодевалась и перекрашивала концы заново назло. Мне было больно, хотя я делала вид, что плевать.

В прихожей скрипнула дверь. Мария Павловна пришла вернуть контейнер и услышала всё.

— Вы неправильно поняли. Я хотела уберечь вас от чужих насмешек.

— Ты сама насмехалась, — сказала Катя.

Костя повторил: «Мужчины глазами любят» и «сама довела». Почти дословно.

Мария Павловна попыталась поправить край скатерти и заметила, что в новой квартире я больше не позволяла ей проверять порядок. Рука остановилась. Катя перечислила ещё две фразы: про приличных мальчиков и отсутствие вкуса. Ни одной мать не помнила дословно, потому что для неё они были мелочами. Для внучки стали расписанием каждого визита.

— Я не запрещаю вам любить бабушку, — сказала я детям. — Но вы можете уходить из разговора, где вас унижают.

Мама услышала, что её связь с внуками теперь зависит не от родства, а от поведения.

Мама посмотрела на меня.

— Ты детям всё пересказала?

— Они слышали тебя сами.

— Я к тебе из заботы.

— Бабушка, я не буду приходить, если ты опять станешь говорить про мамино тело, — сказал Костя.

Катя добавила:

— И про мои волосы.

Мама ждала, что я заставлю их извиниться. Я не стала.

Она положила контейнер на тумбу и ушла без привычного замечания про пыль или обувь.

Вечером он постучал в мою дверь и спросил, правда ли я раньше считала себя страшной. Я ответила, что долго смотрела на себя чужими глазами и иногда продолжаю. Он сказал, что фото из школьного чата тоже заставило его верить чужому фильтру. Мы не стали сравнивать боль. Просто признали общий механизм.

Катя принесла старую фотографию с ещё не окрашенными волосами. Рассказала, что первый раз выбрала розовый после особенно злого бабушкиного замечания. Позже цвет стал нравиться сам по себе. В её стиле одновременно жили защита и удовольствие — одно не отменяло другое.

Позже Костя пробормотал, что не хотел называть меня страшной. Я ответила, что злость объясняет слова, но не отменяет вреда. Он извинился и выключил игру на вечер сам.

В своей квартире Мария Павловна достала с антресоли старые альбомы.