Субботнее утро встретило нас сырым, глухим туманом, который белой ватой сползал с холмов, укрывая огороды и раскисшие дороги Красного Яра. Дождь прекратился, но воздух был настолько холодным и влажным, что каждый вдох отдавался резью в легких.

Макар сидел внизу, в гостиной. Я слышала, как он громко щелкал телевизионным пультом, всем своим видом демонстрируя пренебрежительное безразличие. Он был уверен в своей победе. В его картине мира сорокапятилетняя женщина с двумя детьми-подростками и копеечной зарплатой сельского врача просто физически не могла никуда уйти. Он считал свои угрозы надежным поводком, который заставит меня смириться, замолчать и послушно принять его новые правила игры с «музой».

Я поднялась на второй этаж, в детские комнаты.

— Антоша, Вера, зайдите ко мне, пожалуйста, — тихо позвала я, приоткрыв дверь в комнату сына.

Дети вошли в мою спальню молча, притихшие и сосредоточенные. Накануне они слышали крики отца на кухне, и теперь их глаза испуганно сканировали пространство комнаты в поисках ответов. Я села на край кровати, указав им на стулья рядом.

— Верочка, Антон… — я глубоко вздохнула, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — У меня для вас очень важные новости. Мы с вашим отцом приняли решение расстаться. Жить вместе мы больше не будем. Сегодня мы переезжаем.

Вера испуганно вздрогнула, на ее глаза мгновенно набежали слезы. Она поджала губы, прижав к себе своего старого, затисканного плюшевого мишку с одним пластиковым глазом — игрушку, которую она не выпускала из рук с трех лет.

— Мама… А как же наш дом? — тихо спросила она, шмыгая носом. — Мы уезжаем в город? К бабушке?

— Нет, Верочка. Мы остаемся в Красном Яре. Мы переезжаем в старый дом вашей прабабушки, на окраине. Там тепло, тихо…

— Я знаю этот дом, — глухо перебил ее Антон. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на улицу. Лицо его было серым, челюсти плотно сжаты. — Там печка старая и крыльцо покосилось. Но это лучше, чем оставаться здесь. С ним.

Сын повернулся ко мне. В его темных глазах горела глухая, недетская ярость, направленная на отца.

— Я помогу тебе собраться, мам. Я не останусь в этом доме ни одной минуты. Этот предатель пусть живет здесь сам. Со своими дровами и своей учительницей.

— Антоша, тише… — я поднялась и обняла сына. — Не надо злости. Это наше решение. Идите собирать вещи. Берите только самое необходимое: учебники, теплую одежду, обувь. Игрушки, Верочка, тоже возьми, но самые любимые. Много вещей мы забрать не сможем.

Дети разошлись по своим комнатам. Я достала из шкафа старые дорожные сумки и принялась методично укладывать туда свою одежду. Мой гардероб оказался на удивление скромным: пара медицинских халатов, три свитера, джинсы, теплое пальто. Всё уместилось в две сумки. Из ценного я забрала только свой профессиональный стетоскоп, тонометр и стопку медицинских справочников.

Из мебели в этом доме мне принадлежало только одно — старый деревянный комод моей бабушки, выполненный из тяжелого мореного дуба. Макар в свое время хотел выбросить его на свалку, заявляя, что «эта рухлядь портит интерьер», но я отстояла его. Теперь этот комод был единственным осязаемым кусочком моего прошлого, который я забирала с собой.

Около десяти утра я спустилась в прихожую с сумками.

Макар стоял у камина, скрестив руки на груди. На его лице блуждала самодовольная, циничная ухмылка. Он лениво скользнул взглядом по моим сумкам и качнул головой.

— Ну и куда ты собралась, Лиза? — насмешливо спросил он. — В ту бабушкину развалюху на окраине? Ты хоть представляешь, в каком она состоянии? Там печка дымит, крыша течет, а колодец заилился. Вы там замерзнете в первую же неделю.

Я молча поставила сумки у двери и вернулась наверх за коробками с книгами Веры. На его провокации я отвечать не собиралась. Мое холодное, каменное молчание явно злило его, лишая возможности устроить очередной скандал и почувствовать себя правым.

— Ты думаешь, ты мне что-то докажешь своим демаршем? — Макар пошел за мной по лестнице, его голос становился всё более раздраженным. — Ты просто глупая, гордая баба! Поиграешь в независимость три дня, замерзнешь, проголодаешься и прибежишь обратно как миленькая! Только условия возвращения будут уже другими, запомни это! Я терпеть твои капризы больше не стану! На коленях приползешь!

Я продолжала молча выносить коробки. Дети помогали мне: Антон тащил тяжелую связку книг, Вера несла рюкзак со своими вещами и медведя под мышкой. Они проходили мимо отца, демонстративно не замечая его, словно он был прозрачным призраком. Это игнорирование бесило Макара больше всего.

— Антон! Вера! Вы куда претесь?! — рявкнул он, пытаясь перехватить руку сына. — Я ваш отец! Я вас содержу! А вы за этой сумасшедшей бабой тянетесь в нищету? Оставайтесь здесь, у вас тут нормальные комнаты, еда, тепло!

Антон резко остановился, выдернул руку из хватки отца и посмотрел на него в упор. Взгляд четырнадцатилетнего мальчишки был настолько холодным и презирающим, что Макар невольно отступил на шаг.

— Не трогай меня, — тихо, сквозь зубы процедил Антон. — Ты нам больше не отец. Ты предатель. Мы уходим с мамой.

Макар открыл рот от изумления, но так и не нашелся, что ответить. Его собственная плоть и кровь, его сын, которого он считал своей собственностью, отрекся от него за секунду.

В этот момент на улице, за воротами, раздался тяжелый, натужный рокот дизельного мотора. К нашему дому, хлюпая колесами по грязи, медленно подъехала старая фермерская «ГАЗель» с деревянными бортами.

Я облегченно выдохнула. Это был Федор Маркин.

Я созвонилась с ним рано утром. Федор — местный ветеринар, молчаливый, суровый мужчина сорока семи лет, с которым Макар дружил с самого детства. Они вместе выросли в Красном Яре, вместе начинали работать. Но Федор, в отличие от Макара, сохранил честность и простоту. Он всегда с огромным уважением относился ко мне, зная, сколько сил я отдаю амбулатории и помощи людям. Когда я позвонила ему и коротко сказала: «Федя, мне нужно перевезти вещи от Макара, мы расстаемся», он не задал ни одного лишнего вопроса. Просто буркнул: «Буду в десять».

Дверь машины захлопнулась, и Федор вошел в наш двор. Высокий, широкоплечий, в потрепанной брезентовой куртке и тяжелых сапогах, он нес в руках моток прочной веревки для увязки мебели. Его обветренное лицо было серьезным, серые глаза смотрели сурово.

Макар, увидев друга, опешил. Он сделал шаг навстречу, натянув фальшивую улыбку.

— Федя? Ты чего здесь? Откуда машина? Ты… ты помогаешь ей?!

Федор остановился на пороге дома. Он проигнорировал протянутую руку Макара, засунул свои огромные, мозолистые ладони в карманы куртки и посмотрел на старого друга долгим, тяжелым взглядом.

— Да, Макар. Помогаю, — ровным, густым басом ответил Федор. — Лиза попросила перевезти вещи.

— Да ты с ума сошел! — Макар задохнулся от возмущения, его лицо пошло красными пятнами. — Ты чей друг вообще? Мой или её? Она тут истерику устроила на ровном месте, дом бросает, детей в развалины тащит! А ты ей потакаешь? Федор, одумайся! Нам завтра с тобой скот прививать ехать!

Федор медленно вытащил руку из кармана, аккуратно отодвинул Макара с прохода и шагнул в прихожую к моему старинному дубовому комоду.

— Мы с тобой, Макар, с первого класса дружим, — тихо, не оборачиваясь, произнес Федор. — И я тебя как облупленного знаю. Но то, что ты сотворил… то, как ты с Лизой поступил ради этой городской вертихвостки — это не по-мужски. Это подло, Макар. Ты с ума сошел от своих легких денег. Мне стыдно за тебя.

Макар замер, хпая ртом воздух, словно ему не хватало кислорода. Предательство друга, который всегда был для него авторитетом, ударило его сильнее, чем мой уход.

— Да как ты смеешь… — прошипел он. — В моем доме…

— Всё, Макар, потише, — Федор легко, одним движением своих сильных рук приподнял тяжелый дубовый комод. — Антоша, бери сумки, понесли в кузов. Вера, иди в кабину, там тепло, я печку включил.

Погрузка заняла не больше двадцати минут. Федор и Антон быстро и аккуратно уложили коробки с книгами, комод, наши сумки с вещами в кузов «ГАЗели», надежно увязав всё брезентом от сырости. Макар стоял на крыльце, обхватив себя руками за плечи. Его самодовольная ухмылка давно исчезла, уступив место растерянности и злобе. Он выглядел одиноким и жалким на фоне своего огромного, теперь наполовину пустого дома.

Я подошла к машине последней. Поправила платок, повернулась к дому и посмотрела на Макара.

— Ключи от амбулатории у меня с собой, — спокойно сказала я. — Документы по твоей отгрузке на завтра я оставила на столе в конторке. Всё заполнено правильно. Дальше справляйся сам, Макар Егорович. Прощай.

Я повернулась, открыла пассажирскую дверь кабины и села рядом с Верой и Антоном. Федор завел мотор, старая «ГАЗель» задрожала, выпуская клубы сизого дыма.

Макар сделал несколько шагов по мокрой грязи двора, его лицо снова перекосило от злости. Он понял, что проиграл этот раунд. Что я действительно ухожу, забирая детей и оставляя его одного. Его гордость требовала последнего, самого грязного слова.

Он подбежал к забору, вцепился пальцами в деревянные штакетины и заорал во весь голос, перекрывая рокот дизельного двигателя:

— Катись! Катись на все четыре стороны, гордячка хренова! Только помни — ты нищая! У тебя ничего нет! Через неделю сама назад приползешь! Сама прибежишь на коленях умолять, когда жрать детям будет нечего! Слышишь, Лиза?! Приползешь!

Федор молча включил передачу, и машина медленно тронулась с места, разрезая колесами глубокую осеннюю грязь. Голос Макара становился всё тише, пока окончательно не потонул в шуме мотора и свисте ветра.

Я смотрела вперед, на размытую дорогу, которая вела нас на окраину села. Мои пальцы крепко сжимали ладонь Веры.

«Приползешь…» — крутилось в моей голове.

Нет, Макар Егорович. Ползать я не умею. Я умею лечить, созидать и верить в лучшее. А вот как ты справишься со своим «луковым бизнесом» без своего главного мозга — мы посмотрим уже очень скоро. Наш обратный отсчет начался.