Я рванулась вперед, сгребая Веру в охапку вместе с одеялом, и буквально выдернула её с кровати за секунду до того, как с потолка с сухим шорохом полетел крупный пласт штукатурки. Он с глухим стуком рухнул прямо на подушку, разлетевшись на мелкие белые осколки и подняв облако известковой пыли.

Вера испуганно вскрикнула, прижимаясь ко мне и мелко дрожа. Из своей комнатушки выскочил Антон — растрепанный, в одних штанах, со следами сна на лице. Его злость и обида мгновенно улетучились, уступив место испугу.

— Мама! Что случилось?! — выкрикнул он, переводя взгляд с нас на потолок.

— Балка трещит, Антон! — крикнула я, увлекая Веру к кухонному столу, подальше от опасного угла. — Тяжелый снег навалил на крышу, матка не выдерживает!

Потолок застонал снова. Тяжелый дубовый брус, державший на себе всю конструкцию избы, заметно прогнулся посередине. Трещина на побелке расширилась, из нее продолжала сыпаться мелкая труха. Было очевидно, что еще один сильный порыв ветра или пара сантиметров мокрого снега на крыше — и потолок просто рухнет внутрь, похоронив под собой всё наше скромное имущество.

— Надо подпорку поставить! — Антон лихорадочно огляделся по сторонам, подбежал к тяжелой деревянной лавке у стены, попытался приподнять ее, но лавка была слишком короткой. — Мам, у нас нет ничего подходящего! И инструментов нет…

В этот момент в дверь сеней постучали. Это был не робкий стук бабы Агафьи, а тяжелые, мощные удары кулаком, от которых содрогнулась вся дверная коробка.

— Кто там? — испуганно прошептала Вера.

Я накинула на плечи платок и бросилась в сени. Отодвинула тяжелую железную задвижку и распахнула дверь.

На пороге, окутанный клубами мокрого пара и летящего снега, стоял наш молчаливый сосед Давид. В тусклом свете уличного фонаря его высокая, широкоплечая фигура казалась огромной. На нем была накинута старая, промокшая зеленая штормовка, капюшон был наброшен на голову, скрывая лицо, а на плече он держал массивный сосновый брус — свежевытесанный, пахнущий смолой и сырой хвоей. В другой руке Давид сжимал тяжелый деревянный ящик с инструментами.

— Здравствуйте, Елизавета Дмитриевна, — его низкий, ровный голос прозвучал удивительно спокойно, мгновенно сбивая поднявшуюся во мне панику. — Я из окна своей мастерской увидел, как у вас крыша просела под снегом. Понял, что матка не выдержит. Пустите?

— Давид… Да, конечно, заходите! — я отступила в сторону, пропуская его в дом.

Давид вошел, заполнив тесные сени запахом мокрого брезента, свежих опилок и холодного ветра. Он скинул капюшон, являя миру свое волевое лицо с короткой щетиной и спокойными, серыми, как предгрозовое небо, глазами.

Прошел в комнату, быстро оценил ситуацию взглядом, задержавшись на треснувшей балке и испуганной Вере.

— Паниковать не надо, — спокойно произнес он, опуская брус на пол. — Вовремя успел. Брус я заготовил еще днем, чувствовал, что мокрый снег наделает делов. Антон, верно? Помоги мне.

Сын растерянно кивнул, мгновенно подчиняясь уверенному тону мужчины.

— Держи брус с этого конца. Тяжелый, удержишь? — спросил Давид, заглядывая парню в глаза.

— Удержу, — твердо ответил Антон, хватаясь за смолистый край дерева обеими руками и напружинив ноги. На его лице появилось выражение сосредоточенной гордости — он был нужен, его привлекли к настоящей мужской работе.

Давид достал из ящика тяжелый молоток, несколько длинных стальных костылей и широкую деревянную плашку для упора. Он действовал быстро, без суеты. Подставил брус точно под место излома балки, выровнял его по отвесу.

— Антон, упирайся сильнее. На счет три поднимаем. Раз, два, три…

Они натужно кряхтя приподняли тяжелое дерево. Давид точным, сильным движением загнал деревянную плашку под основание столба, намертво расклинивая конструкцию. Потолок тихо, недовольно скрипнул, балка слегка приподнялась, и треск прекратился. Подпорка встала намертво.

— Отлично, — Давид удовлетворенно похлопал ладонью по сосновому столбу. — В комнате теперь безопасно, не рухнет. Но надо лезть на крышу, скидывать мокрый снег и латать дыру в шифере, пока воду внутрь не нагнало. Антон, неси лопату, если есть.

— У нас только старая, совковая, в сенях стояла, — отозвался сын.

— Подойдет. Давай ее сюда.

Давид накинул капюшон, забрал лопату и вышел на улицу. Через минуту мы услышали глухие, ритмичные удары со стороны крыши — Давид счищал тяжелые многотонные пласты мокрого снега, спасая наш дом от разрушения. Антон крутился в сенях, подавая ему то лестницу, то веревку, полностью забыв о своей недавней злости. Он чувствовал себя частью одной команды.

Я смотрела в окно на темный силуэт соседа, работающего под проливным ледяным снегом. Внутри меня медленно поднималось странное, давно забытое чувство. Это была не просто благодарность. Это было изумление перед его тихой, ненавязчивой силой. Этот человек не кричал о своей значимости, не требовал благодарности, не попрекал нас нищетой. Он просто увидел беду, взял инструмент и пришел помочь.

Минут через сорок на крыше всё затихло. Дверь сеней открылась, и в комнату вошел Давид. Его штормовка потемнела от воды, с капюшона стекали крупные капли, лицо было бледным от холода, а дыхание вырывалось изо рта густыми клубами пара.

— Ну вот и всё, — произнес он, стягивая мокрый капюшон и пытаясь улыбнуться онемевшими губами. — Снег раскидал, шифер временно заделал рубероидом и прижал досками. До весны простоит, а там капитально ремонтировать надо.

Он наклонился к своему ящику, чтобы уложить инструменты, и тут я заметила темное пятно на рукаве его штормовки. Оно быстро увеличивалось, наливаясь густой, зловещей краснотой. Из-под мокрого брезента на деревянный пол медленно закапала кровь.

— Давид, вы ранены! — я шагнула к нему, инстинктивно перехватывая его руку за запястье.

— Пустяки, — он попытался мягко высвободить руку, но я держала крепко. — На чердаке за ржавую проволоку зацепился, когда стропила осматривал. Царапина. Дома промою…

— Никаких «пустяков»! — мой голос прозвучал с непоколебимой профессиональной строгостью. — Я врач, Давид. Проволока была ржавой, в заброшенном чердаке полно инфекции. Риск столбняка колоссальный. Немедленно снимайте куртку и садитесь к столу. Я обработаю рану.

Давид удивленно посмотрел на меня своими серыми глазами, словно не ожидал такого напора от хрупкой женщины в домашнем халате. Но спорить не стал. Молча снял мокрую штормовку, оставшись в простом сером свитере, рукав которого он аккуратно закатал до локтя.

Я принесла свой медицинский чемоданчик, достала стерильный бинт, флакон с перекисью водорода, ампулу антисептика и зажим.

— Садитесь сюда, под лампу, — скомандовала я.

Давид послушно присел на деревянный стул. Его рука — крупная, сильная, покрытая густой сетью мелких шрамов и мозолей от тяжелой работы — легла на чистую салфетку, которую я постелила на стол. Рана на предплечье была глубокой, рваной, из нее продолжала сочиться темная кровь.

Я опустилась на стульчик рядом. Мои пальцы действовали уверенно, привычно. Я обильно смочила марлевый тампон перекисью водорода и прикоснулась к ране.

Шипение пены заставило Давида едва заметно вздрогнуть, его челюсти плотно сжались, но он не издал ни звука. Его серые глаза пристально, не мигая, наблюдали за моими движениями.

— Больно? — тихо спросила я, аккуратно очищая края раны от чердачной пыли. — Потерпите немного, сейчас самый неприятный момент будет. Нужно обработать антисептиком.

— Нормально, — его голос был низким, слегка хрипловатым. — Бывало и хуже. У вас очень легкие руки, Елизавета Дмитриевна.

Я подняла глаза и на мгновение встретилась с ним взглядом. Мы сидели очень близко. Я чувствовала тепло его тела, пахнущее морозом, свежими опилками и дождем. Его лицо было совсем рядом — суровые, правильные черты, мелкие морщинки у глаз, сильные губы. В его взгляде не было той скользкой, оценивающей похоти, которую я часто замечала у мужчин Макара. Было только глубокое, спокойное уважение и… какое-то странное, притягательное тепло.

Внутри меня, прямо под сердцем, словно лопнула тонкая ледяная струна, отозвавшись внезапной, сладкой дрожью. Пальцы мои на секунду замерли, удерживая марлевый тампон на его коже.

— Всё, — прошептала я, поспешно опуская глаза и возвращаясь к работе. — Сейчас наложу швы… Точнее, стяну пластырем, рана рваная, зашивать в таких условиях нельзя. Завтра придете ко мне в амбулаторию, я сделаю прививку от столбняка. Это обязательно, Давид. Обещаете?

— Обещаю, — тихо ответил он.

Я аккуратно наложила стерильную повязку, зафиксировала ее эластичным бинтом. Наши руки на секунду соприкоснулись — его большая, горячая ладонь накрыла мои пальцы, словно благодаря за помощь. Это короткое соприкосновение отозвалось во всем моем теле горячей, электрической волной.

Я поспешно убрала инструменты в чемоданчик, чувствуя, как щеки заливает глухой, девичий румянец.

— Ну вот и всё. Спасибо вам еще раз, Давид. Вы нас буквально спасли сегодня.

Давид поднялся, натянул свою влажную штормовку, бережно прижимая перевязанную руку к телу. Посмотрел на подпорку, затем на меня и тихо произнес:

— Спасать тех, кто этого достоин — не труд, Елизавета Дмитриевна. Спокойной ночи. Завтра я приду, как обещал.

Он забрал свой ящик с инструментами и тихо вышел, растворяясь в ночной снежной метели. А я осталась стоять у стола, прижимая ладони к пылающим щекам. В доме было тепло, печь весело гудела, но мое сердце билось так часто и шумно, словно я только что пробежала несколько километров под ледяным дождем. И этот бег мне впервые за долгое время очень нравился.