Я знала, как пахнет этот особняк.

Дорогая кожа. Кубинские сигары. И что-то под всем этим — запах вещей, которые не гниют, потому что давно уже мертвы.

Я переступила.

Чемодан забрали сразу — молчаливый человек у двери, один из тех, кого я не знала по имени. Я отдала его не глядя. В чемодане были платья, туфли и шкатулка. Всё важное я оставила в квартире Корелли. В его руках. В листках, которые к утру будут уже у Тома.

Меня провели не в библиотеку.

В кабинет.

Дверь была приоткрыта. Полоска жёлтого света — резкая, как лезвие — падала на паркет коридора. Я вошла без стука. Слабость нужно показывать дозированно, но никогда — у чужих дверей.

Моретти сидел за столом из красного дерева. Не поднял головы. Перебирал бумаги через золотое пенсне — медленно, намеренно. Воздух был тяжёлым.

Я стояла.

Прошла минута.

— Значит, сбежала, — сказал он наконец. — К своему мальчишке-корольку. Поплакаться ему в жилетку.

— Я не сбегала, дон Моретти.

Мой голос прозвучал ровно. Почти надменно.

— Я забрала то, что принадлежит мне. Мои вещи. То, что я заработала своим умом.

Он поднял голову.

Пенсне блеснуло. Его глаза нашли меня мгновенно.

— Своим умом, — повторил он с ударением. — Или тем, что раздвигала перед ним ноги.

Я слегка приподняла бровь.

— А разве вы построили свою империю только на страхе, дон? Женщины всегда были вашим самым тонким инструментом. Вы сами меня этому научили.

Долгая пауза.

Потом он откинулся в кресле. На сухих губах появилась улыбка.

— Ты очень дерзкая, девочка. — Голос стал чуть тише. Это было хуже. — И очень глупая. Твоя выходка стоила жизни одному моему человеку. Зря он отвёз тебя без моего ведома. Молодой парень. Ему перерезали горло сегодня в доках. Медленно. Тебя тоже надо бы наказать.

Мир качнулся. Он единственный, кто относился ко мне по-человечески. Молодой, только пришёл сюда и в его смерти теперь виновата…

Я почувствовала, как кровь отходит от лица и запихнула это ощущение в самый дальний угол. Закрыла. Заперла.

— Мне жаль это слышать, — сказала я ровно, глядя ему в глаза. — Но я здесь. Я вернулась. Потому что поняла кое-что важное. Там я была красивой игрушкой. Здесь я могу быть королевой.

Я сделала шаг к столу. Ещё один. Обошла его — медленно, плавно — и остановилась позади его кресла. Наклонилась. Мои губы были у самого его уха. Нос сразу обволокло запахом ментоловой мази, которой он натирал суставы. Запах старости.

— Я видела ваши настоящие дела, дон. Детей в порту. Я знаю больше, чем думает Винсент. И я хочу быть частью этого.

Он замер.

Потом медленно повернул голову и посмотрел на меня снизу вверх.

— Ты боишься меня, куколка?

Я улыбнулась — медленно, хищно, той улыбкой, которую репетировала перед зеркалом ночами.

— Больше всего на свете, — честно прошептала я.

Именно эта честность делала ложь убедительной.

— Поэтому я и вернулась. Лучше быть под защитой льва.

Его сухая рука накрыла мою. Прикосновение было как касание чего-то мёртвого, мерзкого.

— Разденься, — сказал он хрипло.

Я рассчитывала все варианты событий и этот тоже. Но мозг всегда отодвигал его куда-то очень далеко.

Я разделась.

Не думала об этом. Просто выполнила последовательность — пуговицы, молния, ткань на полу — как будто это был список в блокноте, который нужно закрыть по пунктам.

Он встал из кресла.

Когда он прижал меня к столу — я почувствовала дерево под ладонями. Твёрдое. Прохладное. Зерно идёт наискосок. Я сосредоточилась на этом. Считала линии.

Одна. Две.

Он вошёл в меня резко.

Три.

Его дыхание — тяжёлое, с присвистом. Влажное у виска. Я фиксировала это всё и сразу убирала. В ящики. На замок. Это данные. Просто данные.

Четыре. Пять.

Шестая линия уходила к краю столешницы и там терялась.

Я начала сначала. Одна.

Его руки легли на мои бёдра. Он двигался — методично, тяжело — и я слышала его дыхание, чувствовала его вес, и всё это я убирала, убирала, убирала –

— Какая… — выдохнул он у моего уха. — Такая молодая…

Слова упали рядом — я попыталась перехватить их до того, как они приземлятся, не успела. Они приземлились. Осели. И под ними что-то сдвинулось — тихо, почти незаметно, как когда земля уходит под ногой на сантиметр.

— Нравится, да? — Хрипло, довольно. — Он тоже так с тобой? Силой?

Что-то внутри сжалось и перестало существовать.

Не мысль. Не боль. Просто — тишина.

Я потеряла линии.

Попробовала снова. Одна — нет. Дерево под пальцами, я давила на него, ногти искали зазор в зерне, искали хоть что-то настоящее. Одна. Две. Его голос ещё был здесь, оседал на коже как что-то липкое, и я не успевала, ящики не закрывались, открывались сами –

Маленькая девочка в тёмном месте.

Закрыть.

Три дня. Мальчик.

Закрыть, закрыть –

Это он убил отца.

Меня затошнило — резко, волной, снизу вверх — я сглотнула. Ещё раз. Зубы сжаты. Нет. Не сейчас. Я давила ногтями в дерево и считала дыхание — вдох, выдох, вдох — пока тошнота не отступила на полшага и не замерла там, ожидая.

Его дыхание становилось тяжелее.

В голове появился звук.

Высокий, тонкий, на той частоте, которую почти не слышишь, просто чувствуешь, как давление за глазами. Я знала, что это такое. Слышала однажды. Тогда тоже был этот звук.

Не сейчас.

Я сжала столешницу обеими руками.

Один. Два. Три.

Звук не уходил. Как натянутая струна перед тем, как лопнуть.

Он кончил — протяжно, тяжело.

Я стояла не двигаясь. Убрала. Почти убрала.

— Мне нужно в ванную.

Голос прозвучал ровно. Я не знала как.

Я подняла одежду с пола. Вышла. Закрыла дверь.

Включила воду — горячую, до упора — и зашла под неё.

Едва шум накрыл меня со всех сторон — ящики начали трещать.

Я прижала обе ладони ко рту и закричала в них — беззвучно, надрывно, так, что потемнело в глазах и заболело горло. Не плакала.

Слёзы были бы слабостью, которую я не могла себе позволить даже здесь — особенно здесь — потому что если начать, то не остановиться, и если не остановиться, то не выйти из этой ванной тем же человеком, которым вошла.

Я взяла мочалку.

Тёрла — яростно, до боли — бёдра, живот, плечи. Пока кожа не стала красной и горячей. Пока боль не перекрыла всё остальное.

Вода остывала.

Руки не останавливались.

Потом просто стояла.

Три дня.

Том получит листки.

Мальчик, который звал маму.

Винсент…

Я выключила воду.

Оделась.

Вышла.

Утром он вызвал меня к завтраку.

Серебро, фарфор, крахмальные скатерти. Я ела круассан. Вкуса не было.

Он говорил о поставках, о Детройте. Его рука лежала на моём колене под скатертью, большой палец двигался — туда, обратно — и я загоняла тошноту вниз и держала там.

Алисия Валенсиано завтракала с доном Моретти, не я.

Вечером он велел мне сыграть на рояле. Пальцы путались, фальшивили — это была не музыка, это был стыд, озвученный клавишами. Моретти сидел с закрытыми глазами и улыбался.

Второй день был хуже.

Он взял меня на допросы. Меня ставили рядом с его креслом, рука на его плече, как он требовал. Людей били. Ломали пальцы. Прижигали кожу.

— Спроси его, где деньги.

Я спрашивала. Голос не дрожал.

Алисия Валенсиано была идеальной.

Ночью я считала трещины в лепнине. Снова и снова, пока не переставала чувствовать его плечо под своей рукой.

На третий день он вызвал меня с утра. Насвистывал что-то итальянское.

— Сегодня вечером встреча. Польские партнёры. Хочу, чтобы они видели тебя рядом.

Проверка. Очевидная.

Вечером горничная одела меня в чёрный шёлк. Моретти лично застегнул колье — платина и рубин размером с грецкий орех.

— Этот цвет делает синяк почти незаметным.

Клуб в Петле. Тяжёлый сигарный дым. Поляки смотрели на меня как на животное, которое хозяин привёл показать.

Говорили о территориях, о процентах, об алкоголе и опиуме. Я улыбалась и считала часы.

Самый старший, со шрамом через щеку, наклонился вперёд.

— Хороша сука. Кусается?

Рука Моретти сжала моё плечо.

— Осторожнее со словами, Казимир. Эта принадлежит мне.

Принадлежит.

Я улыбнулась шраму на его щеке и подумала о том, что скоро Том Харпер войдёт в склад в порту.

В особняке я сразу прошла в ванную. Заперла дверь.

Стояла перед зеркалом — чёрный шёлк на полу, следы чужих пальцев на плече, рубин на шее как злой глаз.

Сняла колье. Швырнула в раковину. Металл ударил о фарфор — звонко, зло.

Оставалось выжить одну ночь.

В эти же минуты Том Харпер расстилал карту порта на столе.

— Вход через дренажный канал в 01:50. Подвал. Тихо. Ждём сигнала.

Винсент стоял у окна, смотрел как федералы уходят из гаража. Нажал интерком.

— Рико. Десять человек. Тех, кому можно доверять. Выезжаем через час.

— Да, босс.

Он смотрел на тёмные воды озера.

Я лежала в темноте. Одиннадцать трещин в лепнине.

Где-то в порту люди Тома плыли в ледяной воде к складу 7.

К мальчику, который звал маму.

Я закрыла глаза.