Дом пах яблочным пирогом и старыми духами матери. Она открывала тот флакон только по особым случаям. Я стояла в прихожей и не могла заставить себя снять пальто.

— Элис! Пирог почти готов. Решила побаловать тебя перед отъездом. Скоро заедет дядя Роберт, отвезёт к подругам.

Мать стояла у газовой плиты в старых перчатках для выпечки — конфорка шипела, синий огонь дрожал под чайником. Двигалась осторожно, будто берегла что-то внутри на потом. Я смотрела на её спину. Она не знала. Готовила, суетилась — и не знала.

— Привет, мам.

Я обняла её за плечи и постаралась запомнить — тепло, мягкость рукава, запах.

Она нахмурилась оборачиваясь.

— Что с тобой? Выглядишь ужасно.

— Много работы. — Я отпустила её, сделала шаг назад. — Мам, я уезжаю в командировку. На три месяца. Примерно.

Молчание. Она смотрела на меня долго, внимательно. Потом кивнула.

— Ладно. Позвони как доберёшься. И будь аккуратна.

Я прижалась к ней ещё раз. Она не спросила ничего.

— Иди, мам. Дядя ждёт.

Входная дверь хлопнула. Шаги стихли на лестнице. Дом замолчал.

Я всё ещё стояла в пальто.

Сняла. Повесила. Прошла в комнату, не знала зачем, но ноги знали. Привели к полке, куда я не смотрела несколько месяцев.

Там стояла фотография.

Маленькая девочка. Плюшевый медведь прижат к груди обеими руками, как держат то, без чего не выживешь. Я знала, что это я. Медведя помнила смутно, как помнят запах, а не образ. Саму себя на этой фотографии не помнила. Тот кусок детства просто отсутствовал.

Я поставила фотографию обратно.

Чемодан стоял в углу — старый, с латунными застёжками. Будто ждал своего дня. Я раскрыла его на кровати и начала собирать. Стопки, слои, ничего лишнего.

Девяносто дней. Руки складывали свитера. Я продолжала считать.

Застегнула чемодан. Посмотрела на него, потом на фотографию.

Через час постучали.

Харпер вошёл без лишних слов — снял пальто, огляделся. Взгляд двигался по комнате методично: окна, выходы. Не жильё. Периметр.

— Вы же понимаете куда согласились войти?

— La Mano — картель. Понимаю.

— Нет. — Без раздражения. — Вы знаете только слово. Это другое.

Он раскрыл тонкую папку на столе. Схема в три уровня — большинство имён зачёркнуты жирными линиями, некоторые заменены цифрами. Бумага плотная, края чуть потрёпаны. Эта схема существовала давно.

— Наверху легальный бизнес. Лица в торговых палатах, банках, городском совете. В середине логистика. Люди, которые перемещают деньги и не знают чьи они. Внизу всё остальное.

Я смотрела на зачёркнутые имена. Видела промежутки между ними — интервалы, в которые утекают деньги прежде, чем кто-то успевает спросить куда. Это я умела читать.

— Вы будете работать на стыке первого и второго уровня. Видеть достаточно, чтобы быть полезной нам. Достаточно мало, чтобы они доверяли.

— Меня могут раскрыть.

— Да. — Не смягчил. — Поэтому ваша легенда должна держаться изнутри, не снаружи. Думайте как Алисия — не как Элис Грейсон. Разные люди, разная история, разные привычки. Алисия не боится денег. Она к ним равнодушна. Это важно.

— Алисия. — Попробовала имя на вкус. — А Грейсон?

Он посмотрел на меня.

— Грейсон оставите здесь.

Я хотела что-то сказать. Не нашла.

— Если вас раскроют — у нас будет очень короткий промежуток чтобы вытащить вас. Очень короткий, это значит можем не успеть. Я говорю это не чтобы напугать. Каждое решение там должно быть взвешенным. Не быстрым. Взвешенным.

За окном шумел город. Ровно. Никому не интересный.

— Вы боитесь?

— Да.

— Хорошо. — Он закрыл папку. — Страх говорит где край. Слушайте его.

Достал из кармана бархатный футляр. Положил на стол. Рядом — конверт.

— Откройте.

Изумруды в золоте — тяжёлые, старые.

— Легенда требует статуса. Не нового. Унаследованного. Носите их так, будто они перешли от прабабушки. Алисия Валенсиано из состоятельной семьи, это часть того, почему Корелли её примет. — Кивнул

на конверт. — Здесь деньги на первые расходы. Отдельно для вашей матери. За лечение уже внесена оплата от вашего имени.

Я смотрела на конверт. Не притрагивалась.

— Это давление.

Он помолчал.

— Да. Давление. И единственный способ гарантировать, что вы не исчезнете через неделю, когда вам нужно будет вернуться к ней. Теперь не нужно. — Посмотрел прямо. — Я не буду делать вид, что это чистая сделка. Она не чистая. Но условия вы знаете.

Это было хуже, чем если бы солгал.

Я взяла конверт.

Он кивнул — коротко, без торжества.

— Едем. Покажу квартиру.

Харпер вёл сам. Мы выехали на Мичиган. Трамвай шёл навстречу — объявление на борту обещало мыло «Палмолив». Я смотрела пока не исчез за поворотом.

Луп. Девятый этаж. Тяжёлый известняковый фасад, внизу река блестела как разлитое масло.

В лифте — старом, с решётчатыми воротами, которые нужно закрывать вручную — я держала изумруды в кулаке. Холодные.

Квартира была больше, чем я ожидала. Высокие потолки, лепнина, паркет тёмного дерева. Мебель добротная, без лишнего. Харпер шёл впереди — не объяснял, ждал пока я сама пройду.

Шаги звучали иначе, чем дома. Паркет здесь был плотнее — звук не уходил в пол, возвращался.

На подоконнике стояла пепельница — чистая, но с тонкой желтоватой каймой внутри. Кто-то жил здесь до меня. Курил и смотрел на реку.

За стеной кто-то включил радио — джаз, приглушённый, как через подушку.

У двери Харпер протянул ключи.

— Здесь будете жить. В блокноте на столе всё, что нужно знать об Алисии Валенсиано. Выучите до завтра. В семь вечера начнём работать с легендой.

Я взяла ключи. Он уже повернулся к лифту, когда я сказала:

— Том.

Остановился. Я впервые назвала его по имени, мы оба это заметили. Он не обернулся. Стоял спиной, лицом к закрытым воротам лифта.

— Если я не справлюсь…

Не закончила.

Пауза. Потом ответ в стену:

— Справитесь.

— Вы не знаете этого.

— Нет, — согласился он. — Не знаю.

Он помолчал. Потом добавил, не оборачиваясь, в закрытые ворота лифта:

— У меня была сестра. Младшая. Она умела читать людей по рукам, не хиромантия, просто смотрела, как человек держит вещи и говорила, что это значит. — Пауза. — Вы держите ключи так же, как она держала книги.

Он не объяснил, что это значило. Ворота лязгнули.

— Под ковриком найдёте револьвер. Тридцать восьмой калибр. К концу недели научитесь разбирать вслепую.

— Зачем бухгалтеру?

— Потому что бухгалтер, это то, кем вы будете выглядеть. Не то, кем придётся быть.

Ворота закрылись.

Я смотрела на ключи в своей руке ещё долго после того, как он ушёл.

Зашла в квартиру и открыла блокнот на столе.

Убористые строчки, чернила свежие. Алисия Валенсиано. Двадцать восемь лет. Майами, Флорида. Отец — Рикардо Валенсиано, умер в двадцать четвёртом. Мать — Розария, урождённая Де Лука, живёт в Неаполе. Собака в детстве. Рыжая.

Прочитала дважды. Закрыла глаза, повторила про себя: Алисия. Двадцать восемь.

Имя не ложилось. Слишком много гласных, язык спотыкался на втором слоге.

Произнесла вслух — тихо, в пустую комнату:

— Алисия Валенсиано.

Стены не ответили. Город за окном не обратил внимания.

Я открыла блокнот снова. Читала, как читают финансовый отчёт, строка за строкой, без пропусков. Запоминала не слова. Запоминала интервалы между словами — места, где история могла дать трещину, если её потянуть.

Собака.

Я никогда не держала собак. Мать была против шерсти на мебели.

Алисия держала. Алисия любила.

Я повторила это себе и почувствовала что-то странное. Ближе к любопытству. Как примеряешь чужое пальто и обнаруживаешь, что оно почти по размеру.

Это было неприятнее всего остального за сегодня.

Закрыла блокнот. Нашла под ковриком то, что обещал Харпер — завёрнутый в тряпицу револьвер, холодный и тяжелее чем я ожидала. Положила на стол рядом с блокнотом. Смотрела на них.

Чужая жизнь и оружие для неё.

Легла поздно. Лепнина по периметру — листья, завитки, что-то похожее на виноград. Считала. Двадцать три. Потом ещё раз.

Повернулась на бок. Нашла взглядом револьвер на столе — тёмный силуэт в темноте. Лежит там, где оставила.

Девяносто дней. Три месяца.

Утром проснулась раньше будильника.

Лежала не двигаясь. Слушала незнакомые звуки, незнакомый запах, давление чужого матраса под лопатками и тяжесть одеяла. Потом вспомнила, где нахожусь. Не испугалась. Просто вспомнила как задачу, оставленную с вечера.

Встала. Умылась холодной водой. Кран скрипел, горячая шла медленно.

Открыла чемодан. Достала платье, которое никогда не носила на работу — тёмно-синее, с низким воротом, купленное год назад. Оделась. Надела изумруды.

Подошла к зеркалу.

Элис Грейсон смотрела на меня — привычное лицо, волосы ещё не убраны. Я стояла дольше чем обычно. Потом сняла очки.

Без них лицо становилось другим. Мягче по краям. Алисия Валенсиано не прятала бы лицо.

Я убрала очки в футляр. Лицо в зеркале было почти чужим.

Взяла блокнот. Села у окна. За стеклом Чикаго просыпался. Я слышала, как молочник оставил бутылки у соседнего подъезда, звяканье стекла долетело на девятый этаж.

Начала читать.

Страх никуда не делся. Но что-то под ним уже не ждало.

Оно начало считать.