Я смотрела в окно машины на огни Мичиган-авеню. Размытые, акварельные сквозь мелкий снег. И думала о том, что город не знает ничего. Ни обо мне. Ни о том, что произошло час назад в библиотеке Голд Коста. Город просто горел своими огнями и не спрашивал разрешения.
Рядом Корелли молчал. С того момента как вывел меня с крыльца особняка. Посадил в машину, сел сам — и всё.
Тридцать минут тишины, плотной как табачный дым в закрытой комнате.
Я ждала. Я умела ждать.
За окном проплыл мост через реку. Потом Ла Саль. Потом тёмный провал между зданиями где ветер гнал мусор по мокрому асфальту.
— Кто такой Моретти? — спросила я.
Не повернулась. Смотрела в окно.
Корелли не ответил сразу. Я слышала как он выдохнул, медленно, через нос, и снова стало тихо.
— Дон Моретти, — сказал он наконец. — Семьдесят два года. Голд Кост. У него три ресторана, два отеля, портовый склад на Саут-Сайде.
Я ждала.
— Неофициально. — Коротко, но с весом. — Есть вещи, которые нормальному человеку даже в мыслях не придут. Моретти не только придумал — он выстроил под это дело бухгалтерию, логистику и охрану. Живой товар.
— Живой товар, — сказала я тихо.
— Дети. — Одно слово. Без уточнений. — Порт, Милуоки, иногда Детройт. Двадцать лет. Может больше.
За окном проехал трамвай. Жёлтый свет по мокрым рельсам.
Цифры в голове больше не рассыпались. Они стояли.
— Его прикрывают.
— Всегда прикрывали. Городская управа. Порт. Двое в департаменте полиции. Имена я знаю. Доказательств пока нет.
Пока.
Я наконец повернулась. Посмотрела на его профиль — на шрам над левой бровью, который теперь значил всё.
Он смотрел вперёд. Лицо закрытое, спокойное.
— Почему ты мне это говоришь?
— Потому что ты работаешь на меня. И ты должна знать с чем работаешь.
Не потому что доверяет. Потому что считает нужным. Разница была и я её отметила.
Машина остановилась у Корелли Билдинг. Он вышел, застегнул пальто. Посмотрел на меня коротко.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Дверь закрылась.
Ночью я не спала.
Лежала на спине и смотрела в потолок. Этажом ниже иногда слышались шаги, тяжёлые, из угла в угол. Тоже не спал.
Я думала о том что теперь знаю.
Моретти торгует детьми примерно двадцать лет. Корелли это знает. Идёт на него. Идёт один. Не говорит зачем.
Я знала.
Три слоя. Харпер — один. Корелли — второй. То, что только я — третий. Третий был самым тяжёлым.
За окном Чикаго не умолкал. Где-то внизу сигналил трамвай. Кто-то смеялся на улице — громко, пьяно.
Утром я попросила выходной до обеда.
Корелли сидел за столом, смотрел в бумаги. Поднял взгляд.
— До обеда.
И вернулся к бумагам.
Я вышла.
Том ждал в закусочной на Вашингтон. Угловой столик, кофе который он не пил, газета которую он не читал. Встал когда я вошла. Я покачала головой и он сел обратно.
Я села напротив. Сняла перчатки, положила на стол.
— У меня есть кое-что по Моретти.
Официантка принесла кофе. Я подождала пока та отойдёт.
— Финансовые потоки из портового склада идут не в La Mano к Винсенту. Отдельная бухгалтерия. Отдельные счета. Я нашла следы трёх транзакций за октябрь — разные держатели, разные даты, один и тот же адрес назначения. Банк в Цюрихе.
Я взяла кофе.
— Это не алкоголь, Том.
Он смотрел на меня. Молчал.
— Дети. — Так же тихо, как вчера в машине. — Через порт. Двадцать лет как минимум.
Том закрыл глаза на секунду. Открыл.
Он отвернулся к окну возле стола. Узкое, выходило в переулок, в котором не было ничего кроме мусорного бака и чьего-то велосипеда привязанного к трубе.
— Я занимаюсь этим восемь лет, — сказал он. Не мне, окну. — Восемь лет собираю папки на людей, которые делают именно это. И каждый раз, когда получаю подтверждение, думаю что привыкну. — Пауза. — Не привыкаю.
Он повернулся.
Лицо было обычным — ровным, профессиональным. Только что-то в том, как он держал кофейную чашку. Слишком крепко.
— Источник? — спросил он.
— Счета.
Он кивнул. Записал.
Я смотрела на его руки, на то как он держит чашку и думала о сестре на фотографии, которая умела читать людей по рукам.
— Элис. — Он произнёс моё имя осторожно, как произносят имена людей которые стоят слишком близко к краю. — Ты понимаешь что это значит? Если Моретти почует что кто-то копает под это дело–
— Я понимаю.
— Это не отмывание денег. Это не самогонные склады. Это–
— Я понимаю, Том.
Он замолчал. Смотрел на мои руки на столе — спокойные, неподвижные.
— Ты изменилась, — сказал он.
— Ты уже говорил это.
— Тогда я имел в виду другое.
Я посмотрела на него. Он выглядел как человек который хочет сказать что-то ещё и знает что не скажет. Правильно знает.
— Один месяц, — сказал он наконец. — Получи счета. Имена. Потом мы закрываем это.
— Хорошо.
Я встала. Надела перчатки.
— Будь осторожна.
— Всегда.
Он не поверил. Я не ожидала.
Подземная парковка Корелли Билдинг в полдень была почти пустой.
Я шла к лифту — ключи в руке, каблуки по бетону, тусклые лампы вдоль потолка. Думала о том как подать Корелли информацию про швейцарский счёт. Каким углом, чтобы он дал мне доступ к следующему слою бумаг.
Фигура вышла из-за колонны справа.
Я не закричала. Тело среагировало раньше — шаг назад, центр тяжести вниз, рука к сумке. Поздно. Рука в перчатке зажала рот. Второй рукой он прижал меня спиной к колонне. Пах дешёвым табаком и машинным маслом. Лицо перемотано платком.
Нож блеснул у горла.
— Тихо, куколка.
Я не дёргалась. Дышала.
— Передашь своему Венсу. — Голос грубый, прокуренный. — Пусть прекратит совать нос в дела Старого Льва. Пусть забудет дорогу в порт. — Нож слегка надавил не прорезая, обозначая. — Если не остановится, то всё, что он держит начнёт рушиться. Сначала бизнес. Потом люди. — Пауза. — Потом такие сладкие девочки как ты.
Он провёл ладонью по моей щеке.
Я позволила.
Запомнила: рост, вес, запах, манера держать нож — снизу, большой палец на обухе, привычка. Голос без акцента, чикагский. Левша.
Он отпустил так же быстро как схватил. Растворился между машинами. Через несколько секунд — хлопок двери, двигатель, тишина.
Я стояла у колонны. Не опускалась на пол. Смотрела туда, куда он ушёл.
Потом посмотрела на запястье. Багровые следы пальцев. Надела перчатку. Пошла к лифту.
Я поднялась к себе. Сняла пальто. Умылась холодной водой. Посмотрела в зеркало. Высокий воротник скрывал всё, что нужно скрыть. Волосы в порядке. Лицо спокойное.
Спустилась.
Постучала. Открыла не дожидаясь.
Корелли стоял у окна. Обернулся. Посмотрел и замер на секунду.
— Закрой дверь.
Я закрыла. Подошла к столу не садясь.
— Алисия?
— В гараже. Час назад. Мужчина, левша, чикагский. Нож. Велел передать, что ты должен прекратить лезть в дела Старого Льва. Сказал — забудь дорогу в порт.
Голос ровный. Информация чистая. Я смотрела на него прямо, без извинений за то, что принесла это сюда.
Он пересёк комнату. Молча. Встал напротив — близко, ближе чем обычно — и не спросил разрешения. Просто убрал пальцем воротник с левой стороны.
Тонкая красная полоска. Этого было достаточно.
Корелли смотрел несколько секунд. Потом что-то в нём сдвинулось. Я видела это по тому, как ушло напряжение из плеч.
Он обнял меня. Не порывисто — твёрдо, тихо.
Я стояла.
Руки вдоль тела. Спина прямая. Я смотрела в точку на его плече — на тёмную шерсть пиджака, на нитку которая чуть отошла у шва — и думала, что нужно просто стоять и ждать пока это закончится.
Он не торопился.
Где-то на улице проехала машина. Часы тикали. Я чувствовала его руку на спине — тяжёлую, неподвижную, и тепло, которое шло сквозь пальто, сквозь шерсть, сквозь всё, что я на себя надела с утра.
Мои руки начали подниматься.
Медленно. На сантиметр. Пальцы чуть согнулись, почти коснулись его пиджака, и я почувствовала это движение как что-то постороннее. Как будто руки принадлежали не мне.
Я остановила их.
Опустила обратно.
Корелли почувствовал. Я поняла это по тому как его рука на секунду стала чуть тяжелее, а потом он отпустил.
Отступил на шаг. Посмотрел на меня.
Не спросил ничего.
Я была благодарна ему за это так сильно что почти не смогла этого вынести.
Он взял сигару со стола. Не закурил. Просто держал.
— Есть вещи, которые ты должна знать. Если ты работаешь рядом со мной, тогда ты должна понимать, что именно ты охраняешь. И от чего.
Пауза. Как перед чем-то, что долго молчало.
— Двадцать лет назад, — начал он.