Владилен Львович явно настроился на то, чтобы взять реванш у пионера. Первая подача досталась ему, и он тут же вколачивает мяч в песок на нашей стороне — мы с Анной Андреевной даже дернуться не успеваем. 1−0.

Вторую подачу вожатый исполняет столь же сильно, но Анне Андреевне удается подставить руки. Мяч взвивается вверх, я делаю шаг назад, готовясь к удару. Владилен Львович и Оля Синявина замирают в ожидании. Я бью — не в полную силу, но точно, в самый угол площадки. Оля совершает красивый бросок, сверкнув на солнце загорелым телом, но не достает. 1−1.

— Недурно, — цедит Владилен Львович, бросая на меня неприязненный взгляд.

Странно он себя ведет в последнее время, наш доблестный вожатый. Если раньше я ощущал с его стороны лишь легкое раздражение, то теперь — злость, пусть и неявную, тщательно скрываемую. Он же профессионал, Владилен Львович, и не должен злиться на пионера. Но вот почему-то злится. Интересно, почему? Я бросаю взгляд на Анну Андреевну, и тут наши взгляды с Владиленом пересекаются — прямо как шпаги мушкетеров. Да, семи пядей во лбу тут иметь не нужно: все дело в ревности. Вожатый, понятное дело, давно мечтает об Анне Андреевне. И шестым чувством, чутьем влюбленного мужика, подозревает: «сопляк»-пионер Дениска Матвеев может его в этом деле и опередить.

Анна Андреевна, оказавшаяся рядом со мной, шепчет с легкой улыбкой:

— Не злись на него. Он просто проигрывать не умеет.

Я едва заметно киваю. Нет, дорогая Анна Андреевна, вовсе не в проигрыше тут дело.

Следующие несколько розыгрышей превращаются в настоящую битву. Владилен Львович играет агрессивно, с каким-то даже злым азартом, словно на кону стоит его авторитет. Оля старается изо всех сил, но ей явно не хватает опыта — она не успевает за мыслью своего разыгравшегося ни на шутку партнера, суетится, часто оказывается не в той зоне, пытается взять мячи, улетающие в аут.

Владилена Львовича все это явно злит, но он сдерживается — вожатый все-таки.

К моему удивлению, Анна Андреевна также играет не так как в прошлый раз, а с какой-то внутренней злостью.

Я же, напротив, чувствую себя удивительно спокойно. Мое молодое тело идеально слушается, кроме того, за время, проведенное в «Орленке», Денис Матвеев серьезно окреп.

Публика, среди которой и Алиса Селезнева, кричит, аплодирует, но я не замечаю ничего вокруг. Меня сейчас интересует только мяч — округлая сфера, мечущаяся над сеткой.

К середине партии счет 10−7 в нашу с Анной Андреевной пользу. Владилен Львович раскраснелся, по загорелому лбу стекает пот. Пот льется и по обнаженному подкаченному торсу вожатого.

Владилен Львович подает, и не очень удачно. Мяч летит по высокой дуге, мне не составляет труда удобно скинуть его Анне Андреевне. Блестящее от пота стройное тело вожатой взлетает в воздух. Удар.

— Ну, чего ты стоишь? — раздается вопль Владилена. — Ты мяч не видишь?

Ого, у кого-то совсем сдали нервишки! Помнится, после такого же окрика Юрка Кротков был с позором изгнан с площадки. Но кто же изгонит Владилена? Оля Синявина шмыгает носом, пионеры застывают, как изваяния. От всегда собранного и рассудительного вожатого они такого поведения никак не ожидали.

Анна Андреевна делает несколько шагов вперед, подбирает с песка мяч.

— Игра окончена, — сообщает она. Ее голос спокоен и тверд, и я невольно начинаю ею любоваться.

— Ну, почему же, — начинает было спорить Владилен Львович, но взглянув в глаза коллеги, тут же идет на попятный. — Вы, правы, Анна Андреевна! Игра окончена, ребята. Извини, Оля.

Вожатый кладет руку на плечо Синявиной, и та через силу улыбается. Пионеры тихонько переговариваются.

— Ребята, живо в душ и в столовую! — командует Анна Андреевна. — Тебя, Денис, это тоже касается. Газеты не забудь прихватить.

Я набрасываю на разгоряченный торс футболку, подбираю газеты, и в компании Оли Синявиной и примкнувшей к нам Алисы Селезневой, покидаю пляж.

Мы отходим шагов на тридцать по кипарисовой аллее, и Алиса прыскает:

— Надо же, какой ваш Владилен психический. Наш Рэм — не такой.

— Просто перенервничал, бывает, — беззаботно говорю я, и, обратившись к Оле, добавляю. — Ты в порядке?

Она угукает, но прекрасно видно: окрик вожатого при всех был ей не очень приятен.

Мы уже почти дошли до бетонной лестницы. Я оборачиваюсь. Владилен и Анна Андреевна еще на пляже. Что-то горячо обсуждают. Не удивлюсь, если в их разговоре часто звучит фамилия «Матвеев».

Приняв душ, я спускаюсь на обед вместе с Женькой Войлоковым и Колькой Ларионовым. По пути нам попадается Жорка Серебряник. Смотрит затравленно, как пойманный сурок.

— Денис, — писклявый голос Жорки похож на дребезжание пилы, когда под полотно попадается сучок. — Можно с тобой поговорить… наедине.

Я без особого энтузиазма киваю.

Женька и Колька, обсуждая предстоящий прощальный концерт, проходят в столовую. Мы же с Серебряником сворачиваем влево, к импровизированной оранжереи из фикусов у окна. Здесь нас особо не видно и не слышно.

— Денис, — начинает Жорка взволнованно. Кашляет, чтобы прочистить горло. — Я… ну, хочу сказать, что ты, что ты мировой парень, и я, ну, как бы, хотел бы дружить с тобой.

Вот оно что! Шпион и соглядатай Анастаса Швабрина оказался еще и своего рода «карьеристом». Знавал я таких подростков в своем прошлом детстве. Всеми силами липли к самым популярным пацанам и девчонкам в школе. В рот им заглядывали, готовы были ржать от любой, даже самой глупой шутки, и поддерживали любую пакость, которую задумали их кумиры.

— Ты не думай, Денис, — продолжает Серебряник, подобострастно глядя на меня сверху вниз. Сейчас он чем-то напоминал знаменитый мем с котом-в-сапогах из мультфильма «Шрек». — Я Швабрину ничего не сказал, даже о том, как ты и Алиса Селезнева ночью ну… под деревом.

Если бы Серебряник достал нож из-за пазухи, и ударил меня в грудь, я был бы не так потрясен. Ах, ты ж гаденыш мелкий! Выходит, Жорка следил за мной и Анной Андреевной, но в темноте решил, что под дубом я был с Алисой Селезневой! То-то мне тогда показалось, что за спиной скрипнула ветка. Значит, то выглянул из кустов Серебряник и, испугавшись, тут же дал деру.

Жорка замечает, что я изменился в лице, и испуганно тарахтит:

— Ты не думай, это Швабрин меня заставил. Если, говорит, не буду за тобой шпионить, прибьет.

Отгоняю прочь жалость к хлюпающему носом Серебрянику, и, ухватив его за грудки, впечатываю в толстое витражное стекло. Хорошо, за фикусами нас не видно.

— Слушай ты, сопля, на кулак намотанная, — цежу сквозь зубы как можно внушительнее. — Я тебя отправлю к Швабрину в палату с тем же диагнозом. Он как раз очнулся сейчас.

У Жорки начинает трястись голова.

— Не надо, Дениска, — молит он. — Я — могила! Зуб даю!

Я понимаю, что парнишка достаточно испуган и отпускаю его. Как ни крути, но Серебряник не разболтал об увиденной «лесной луне» по всему лагерю сразу после возвращения из похода. Этот «подвиг» ему стоит зачесть.

— Смотри у меня, — бросаю напоследок и выхожу из-за фикуса.

Здесь меня ждет сюрприз. Оля Синявина, бледная как полотно, стоит совсем рядом к кадушке с растением и, открыв от изумления рот, смотрит на меня.

— О, ты здесь, — бормочу я. — Я как раз в столовку собира…

Она резко разворачивается и, взмахнув флагом светлых волос, бежит к лестнице. Подошвы ее сандалий стучат по ступенькам.

Н-да… Вот дела. Все-таки стоило разок врезать Серебрянику…

Понурив голову, как взаправдашний подросток, я бреду в столовую. Да, смена скоро заканчивается, я сделаю «Орленку» ручкой и навсегда распрощаюсь с этим местом. И с Олей распрощаюсь. Но все же — скребет что-то в молодом моем, юном и наивном сердце, скребет. Неужто, и, правда, превращаюсь в подростка?

«Возьми себя в руки, Серега, возьми, пока до беды не дошло, — убеждаю я себя. — Оля — девочка серьезная, она никому не расскажет то, что слышала».

Это немного успокаивает. Добравшись до своего места за столом, я принимаюсь за еду. Сегодня, как я уже давно знаю — суп с фрикадельками. Изумительный суп — наваристый, пахучий. А фрикадельки! В общем, то мясо, что я ел в своем покинутом времени, я мясом считать официально отказываюсь. Ни вкуса, ни запаха, ни сока.

Орлятская еда, а главное, осознание того, что очень скоро я отсюда уеду, и все мелкие пионерские проблемы отступят перед необходимостью найти свое место в «большом и яростном мире», позволяют мне добиться окончательного душевного равновесия.

Запив второе блюдо — а сегодня это каша «Дружба»: простое, сытное и, на мой взгляд, очень вкусное блюдо из пшена, риса, молока, сливочного масла и сахара, — компотом из сухофруктов, я несу посуду поварихе. Как обычно, благодарю эту добрую, полную и по-своему красивую женщину.

Обыкновенно мое общение с поварихой ограничивается словами «Спасибо» и «На здоровье», однако на этот раз наша уважаемая кухмистерша задерживает на мне взгляд.

— Ты Денис Матвеев? — негромко спрашивает она.

Я киваю.

— Держи, — она протягивает мне что-то желтенькое и, заговорщицки подмигнув глазом, добавляет. — Этот тебе. Чтобы были силы с хулиганами и дальше бороться.

Я беру в руки протянутый предмет и, еще раз поблагодарив, направляюсь к выходу из столовой. Приятно, что сотрудники лагеря на моей стороне.

Лишь в холле я смотрю, что же такое мне дала повариха. Ого! Это же знаменитый советский шоколад! Ярко-желтая обертка, на которой изображен юный буденовец с шашкой наголо в вытянутой правой руке. Над рисунком — красная округлая надпись «Орленок».

Обертку эту я видел в интернете, но вот шоколада такого в руках не держал. Рот мой сразу же наполняется слюной — в своей шкуре, шкуре Сергея Савина, я сладости не особо любил, но сейчас мне ужасно хочется поскорее распаковать эту красивую плитку. И распаковать так, чтобы не пришлось тут же разделить ее на нескольких жаждущих пионеров.

Это я к тому, что за спиной моей раздаются беспечные голоса Кольки Ларионова, Женьки Войлокова, Кати Бакадзе и других. Я прячу плитку за пазуху и, ускорив шаг, направляюсь к выходу из «Звездного». Прогуляюсь немного, подышу воздухом. Побуду наедине с собой… и с советским шоколадом.

Укол совести — жадина-говядина! — я заглушаю проверенным способом: мои орлятские друзья такой шоколад едят на протяжении многих лет, а я его пробую впервые.

Спускаюсь со ступеней в кипарисовую аллею. Неторопливо иду по направлению к пляжу, но, не доходя до него, сворачиваю вправо. Там, шагах в двухстах от пирса, есть небольшая площадка, на которой растут раскидистые лиственницы, а под ними — скамейки. Сидя на этих скамейках, можно смотреть прямо в море — во всю его величественную синюю ширь. Там-то я и отведаю советский шоколад.

Добираюсь до площадки и, к своему глубокому огорчению, замечаю — там кто-то сидит.

«Инстасамка побери! Невозможно уединиться с горячей шоколадкой!».

Подхожу и понимаю, что дела мои обстоят еще хуже, чем показалось вначале. Оля Синявина поднимает на меня взгляд. Хмурится, приподнимается было над лавочкой, собираясь уйти, но передумывает.

Я вздыхаю про себя и опускаюсь на лавку рядом с Синявиной. Сидим молча. Перед нами спокойно и баюкающее колышется море.

— Оля, — не выдерживаю неловкого молчания. Всегда ненавидел такие моменты.

Она не отвечает. Поднимает какую-то палку, начинает что-то чертить на песке.

— То, что ты слышала от Жорки, это вранье, — бормочу я. — Ты же знаешь Серебряника, он — трепло!

— А, по-моему, это ты — трепло, — Оля поворачивается ко мне. — Я же вижу, как Алиса на тебя смотрит!

— Правда? — притворно удивляюсь я. — А я и не заметил.

Морщинка между глаз орлятской «скарлетт йоханссон» разглаживается, а на губах появляется легкая улыбка. Кажется, она мне поверила. Впрочем, вполне может быть, лучше бы не верила и держалась от меня подальше.

— Что там у тебя? — спрашивает Синявина, кивая мне на грудь.

С некоторой досадой вынимаю из-за пазухи шоколадку.

— Ого! «Орленок»! — изумительно красивые глазки Оли хищно вспыхивают.

— Держи, — я протягиваю ей шоколадку. — Это тебе.

— Спасибо, Денис, ты такой милый! — восклицает юнкорка.

Синявина берет шоколадку и, безо всякого душевного трепета тут же разрывает обертку и фольгу. Ломает плитку на две части, половину протягивает мне. Ты ж моя умница!

Без лишних слов беру свою долю. Шоколад, несмотря на то, что я нес его под футболкой, лишь немного подтаял. Осторожно откусываю кусочек. Шоколад тает во рту медленно, вкус насыщенный, яркий, с настоящим послевкусием, а не с ощущением одной лишь приторной сладости. Но, должен сказать, в покинутой мною России был продукт, с которым я вполне мог бы сравнить «Орленок» — это шоколад «Бабаевский горький». Приятно, что хоть что-то в моем покинутом времени было неплохим…

Не спеша, наслаждаюсь каждым кусочком шоколадки. Прямо передо мной — чистый песчаный пляж, за которым колышется море. Рядом на лавочке сидит красивая девушка, забавно облизывающая сочные как вишни губы. Мягко светит солнце, дует легкий ветерок. Ну, это ли не счастье?

— Денис, — подает голос Оля. — А давай искупаемся?

Удивленно смотрю на нее.

— Ты серьезно? Сейчас же тихий час, если кто увидит, нам несдобровать!

— Давай! — настаивает она, уже загоревшаяся этой «прекрасной» идеей. — Я знаю у пирса отличное место, где нас никто не увидит.

Я смотрю на Олю и вижу в ее глазах тот самый огонь, который уже начинаю узнавать у девчонок, когда они задумывают что-то совершенно безумное, но невероятно заманчивое. Понимаю, что спорить с Синявиной сейчас бесполезно, все равно как-то уломает.

— А если Владилен Львович заметит? — делаю я последнюю попытку избежать купания у пирса.

— Ему сейчас не до нас: с Анной Андреевной поссорился, — отмахивается Оля, скидывая сандалии. — Ну, ты идешь? Давай скорее, а то заметят.

Пляж мы пересекаем бегом — из «Звездного» вполне могут увидеть. Синявина, надевшая голубое легкое платье, негромко смеется, поддевая теплый, почти горячий песок, узкими аккуратными ступнями.

Вот и пирс, за которым — небольшая бухточка, скрытая от глаз со стороны лагеря.

— Вот здесь, — заговорщицки шепчет Оля, поблескивая глазами. — Кажется, никто не заметил.

Вода в бухте спокойная, нежно-лазоревого цвета. Берег песчаный, чистый, а на входе в море — не единой водоросли.

— Только недолго, Оля, — прошу я свою спутницу.

Синявина кивает. Схватившись за край подола, она быстрым движением стягивает платье через голову. Моим глазам предстает ее загорелая фигурка в раздельном хлопчатобумажном купальнике белого цвета.

— Ну, чего копошишься? — спрашивает она не без легкого смущения. — Давай скорее!

Не дожидаясь ответа, Оля сбегает по песку и с разбегу ныряет в воду. Я торопливо стаскиваю с себя футболку и шорты, и, оставшись в одних плавках, следую за ней.

Вода теплая, как парное молоко. Оля уже отплыла метров на десять и теперь плавает, неторопливо и грациозно поднимая и опуская руки. Я догоняю ее несколькими мощными гребками — молодое тело слушается отлично, сил хоть отбавляй. К тому же, после спасения Анны Андреевны мне больше нет смысла скрывать, что я прекрасный пловец.

— Плаваешь как дельфин, — улыбается Оля. — Даже не верится, что тебя две недели назад вынимали из моря всего синего. Я так испугалась тогда, ты не представляешь.

— Ты тоже отлично плаваешь, — отзываюсь я.

— Правда? — она смеется и вдруг, неожиданно резко, подныривает, а выныривает уже с другой стороны от меня, почти вплотную.

* * *

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА.

Дорогие читатели, пока я пишу второй том, приглашаю вас ознакомиться с другой моей книгой: https://author.today/reader/169408/1384474