Уже стемнело, и узкое окошко сарая чернело в стене, как лужа. Сквозь широкие щели между досками ко мне падал свет от костра. Огонь трещал прямо за дверью. Пламя вздымалось высоко: оранжевым светилась каждая щелочка в стене, освещая мою темноту. Я затаилась на земляном полу, привалившись к испачканным прутьям клетки, и слушала, что происходит снаружи.

В доме, через две стены, тяжело стучала толстая палка и мелко шаркали ноги: мать ходила по комнате туда-сюда, прибираясь перед вечерней проверкой. Палка глухо ударялась о деревянный пол, и ей вторили два мелких семенящих шага. Мне всегда становится неуютно от этих звуков, а мать – ничего, даже напевала потихоньку, пока Дуб не слышит. Звякнуло стекло: это она выставила раму, чтобы проветрить на ночь, и крикнула мальчишкам у костра:

– Васька, зверобой готов! Снимай, перекипит. Филя, прикрой трубу!

Послышался топот: мальчишки ворвались в дом и зазвенели посудой и заслонкой. Палка застучала еще чаще, и у меня от этого звука побежали мурашки. Есть вещи, к которым никогда не привыкнешь, как себя ни уговаривай.

Я сидела на полу в сарае и, поставив на пол свечку в банке, натирала руки полынью. Свечка уже догорала, и я еле видела грязненькую клетку в самом нижнем ряду. Из мелкой сетки во все стороны торчало сено вперемешку с опилками. Судя по писку, где-то там, в гнезде, копошились мокрые новорожденные нутрии. В куче сена их было не видно – да чего я там не видела! Они зрячие, с шерстью и уже с зубами.

Мамаша сидела в другом углу клетки и поедала новорожденного детеныша, по-человечески держа его двумя лапами.

Хлопнула дверь, мальчишки выскочили обратно во двор к костру и стали громко обсуждать какую-то свою поделку:

– Ты, главное, не бойся! – учил Васька. – Испортишь дерево – не беда, всегда можно пустить на дрова, делов-то!

– Это карельская береза. Дуб за нее мне голову снимет, – ворчал в ответ Филя.

Не знаю, что они там собрались мастерить – мне было не важно. Важно, что Филя назвал Дуба Дубом. Значит, он еще не пришел, Дуб этот проклятый. Надо спешить. Минуту назад был гонг на вечернюю проверку. Скоро Дуб явится, а у меня тут…

С досады я тряханула нутрию за шкирку – да кому это когда помогало! Если она начала жрать своих детей, то это навсегда. Завтра же скажу Филе, чтобы пустил ее под топор, а пока… Влетит мне от Дуба, что нутрят проглядела!

Руки были готовы. Я залезла в гнездо и на ощупь вытащила оставшихся нутрят. Наверняка было больше – ух, злыдня! Нахлестав их букетом полыни, чтобы другие нутрии не распознали чужой запах, рассовала по клеткам. Хорошо, что эта с детенышами сейчас не одна. А то бы я не выкрутилась!

На улице ворошили костер. Искры летели, поднимаясь на такую высоту, что мне было почти все видно: и опилки на полу, и нутрию эту проклятую, и трупик, который надо было куда-то деть, чтобы не заметил Дуб.

Я зажала его в руках и шагнула к двери: сейчас дома кину в печь, мать ничего не скажет, а к проверке и угольков не останется. Я уже толкнула дверь, когда услышала его голос:

– Как наши дела?

Дуб! Явился! А у меня тут… Я отскочила от двери и сунула нутренка под кофту. Он провалился до резинки юбки и повис как в гамаке – со стороны видать! На белой ткани тут же проступило красное пятно – пропала! Сердце у меня колотилось где-то в ушах, а Дуб, злыдня, встал у самой двери, опершись спиной. Почует! Как пес почует!

Я оглядывалась, сжимая сквозь кофту несчастного нутренка. Куда?! Клетки с нутриями плотно стоят вдоль стены, между ними и палец не просунешь. По другой стене – загон. Там в опилках можно было бы зарыть на пару минут, а потом молодняк откопает – и тогда… Пол земляной. Утоптан хорошо. Лопаты нет! Пропала, пропала! Если Дуб сейчас войдет, я проглочу этого проклятого нутренка и запью из поилки. Смогу: жить захочешь – и не такое сможешь.

Ничего не соображая, я выхватила из клетки поилку, вылила воду на пол и принялась рыть землю ее тупым деревянным углом. Тяжело. Земля утоптанная, не раскопаешь. Я буквально снимала стружку с той земли, и даже вода из поилки не спасала. Тогда я стала помогать себе рукой. Первые же песчинки больно врезались под ногти, оставив траурную кайму – ох, долго не вымою! Земля была влажной, но твердой как известняк. Она царапала тонкую кожу под ногтями, норовя протиснуться глубже, под самую пластину, как заноза. В полумраке я толком не видела своей руки, но казалось, что набитые землей ногти уже вздулись. Зато я видела борозды от пальцев в моей беспомощно маленькой ямке и молилась, чтобы у меня все вышло. Грех обманывать. Но мне надо.

Стукнула дверь, я обернулась… Нет, никто не вошел. Дуб по-прежнему стоял снаружи, опершись на дверь, и елозил по ней, как верблюд, почесывающий бока. Мальчишки прилежно докладывали, как у них дела, мать в доме застучала палкой скорее и скорее – тоже, видать, чего-то там не успела к приходу Дуба.

– А с дровами как, а, Филька?

– Все, что ты дал, распилил и колоть начал. Вон глянь – чисто все.

Тень шевельнулась, Дуб кивнул:

– Пойду в дом, пожалуй.

Палка застучала еще быстрее, ноги лихорадочно зашаркали по полу туда-сюда. Черный силуэт Дуба отпрянул от двери, та нервно скрипнула, и я замерла на секунду, прислушиваясь. Два торопливых шага в сторону дома, пауза…

– А Настя-то где?

Братья медлили с ответом. Я быстро выдернула край заправленной кофты, сильно сжав трупик так, что хрустнуло. Сбросила его в ямку, изо всех сил надавила руками, иначе не поместится.

– Иду-иду! – Отмалчиваться нельзя, даже если ты в уборной. Лишь бы сам не зашел.

Быстро забросала могилку землей, примяла поилкой: видно!

Еще два шага – на этот раз в сторону сарая. Я сунула руку в клетку, щедро загребла нутрячих орешков и как следует повозюкала по кофте, чтобы было не видать кровавого пятна. Скрипнула дверь, приоткрылась – и показалась стеклянная банка с горящей свечой внутри.

– Чего копаешься?

– Испачкалась. – Я встала прямо на холмик вскопанной земли, потихоньку притаптывая могилку. Лицо Дуба в свете свечи казалось еще толще, а на месте глаз зияли черные провалы. На руке, держащей фонарь, блестел металлический запаянный браслет с мизинец толщиной. На браслете болтался ключик от катера… Я думала, у меня сердце выскочит изо рта: оно колотилось и рвалось наружу.

– Вижу. Ладно, показывай быстро, я еще дома у вас не был. Скоро Пророк подойдет, сегодня чтение.

– Ух ты! – Голос получился сдавленный, будто меня душили.

Потихоньку утаптывая могилку и направляя свечу подальше от своей бесстыжей физиономии, я показала ему вычищенные клетки, полные поилки и новорожденных нутрят.

Дуб спокойно кивал: все было в порядке.

– Ладно, иди к костру, – разрешил он после того, как сунул нос в каждый угол. – Тебе ж еще переодеться надо. И поторопись! Опоздаешь на чтение – сама знаешь, что будет.

У меня отлегло. С криком «Спасибо, Макс!» я побежала к двери. Дуб остановил меня на полпути:

– Паутину когда в последний раз обметала? – Он задрал фонарь выше головы – так, чтобы разглядеть потолок. С потолка и правда свисала ниточка паутины.

– Ой!

– Иди уже! Смотри, чтоб в последний раз!

– В самый-самый последний! – заверила я, убегая. У двери я задержалась подсмотреть: ага, Дуб вышел, не глядя под ноги, – и побежала домой переодеваться.

Мать сидела за прибранным столом и ждала вечерней проверки. Увидев меня, заворчала:

– Не ходи по мытому! – Встала и, тяжело стуча палкой, пошла за чистой кофтой для меня. Дуб вошел следом за мной, шагнул прямо в сапогах и пошел осматривать дом. Мать, рывшаяся в сундуке, обернулась, кинула в меня через комнату стираной кофтой:

– Поди, поди.

Я поймала и, выскочив в сени, спокойно там переоделась, слушая через дверь, как Дуб все еще ворчит из-за паутины. Грязную кофту я кинула под крыльцо (потом-потом) и выбежала во двор.

Филя с Васькой еще обсуждали свою поделку, вороша в костре веточками. Я потихоньку прошла между ними и села на свое место.

Васька тут же протянул мне кружку со зверобоем – горячую, глиняную, – я отхлебнула, и сразу стало легко. Отвар зверобоя у Васьки выходит особенно здорово. Бывают же люди с золотыми руками, и мой братец один из них. Филя, второй близнец, – тот совсем другой. Ему надо работать на лесоповале: весь день топором махать – самая работка для него, как раз по способностям и по запросам. А Васька – нет. У него тонкие девчачьи пальцы, ловкие для любой работы. Он даже дрова колет так, что залюбуешься. А когда болеет, вырезает красивые дощечки для кухни и корзинки плетет так здорово, как даже у матери не выходит.

Васька украдкой поглядывал на меня и, увидев мою умиротворенную физиономию, плеснул мне из мятого железного чайника в кружку еще. Филька сидел рядом с ним и строгал палочку: ему все время надо что-нибудь резать или хотя бы ковырять.

Из темноты к нам уже подтягивались ребята: по вечерам все собираются к костру в нашем дворе, так заведено. В черной темноте тут и там плясали огоньки свечек, поставленных в стеклянные банки, чтобы ветром не задуло. Красиво. Люблю свой дом. Мне в такие минуты кажется, что мы бессмертны. Начнись война, потоп, ураган – мы будем здесь собираться вечерами у костра во дворе. И ничего с нами не случится, потому что мы дома.

Свечки из темноты приближались, уже можно было разглядеть ребят. Я помахала Аленке и смахнула мелкий мусор со скамейки рядом с собой, показывая, что жду и жутко рада. Это был какой-то длиннющий сумасшедший день, мы ни разу не пересеклись сегодня, хотя обычно сталкиваемся по многу раз за несколько часов.

Сразу задвигались скамейки у костра, зашипел огонь (кто-то что-то выбросил), Аленка подсела ко мне, и стало совсем легко. Я забыла о противной нутрии и о Дубе, просто выдохнула и слушала голоса.

– Пророк! Пророк идет!

На черной горе, усыпанной оранжевыми светлячками, я углядела его по походке. Он прихрамывает – не как мать, но все равно ходит с палкой, и его фонарик колышется на ходу не так, как у всех. Из темноты только выступило пятно белой рубахи – а ребячьи фонарики тут же окружили его, и дальше они шли все вместе.

Из дома шумно выскочил Дуб и засуетился у костра, рассаживая всех по местам, как будто без него не справятся. Пророк кивнул ему и поздоровался, выставив в свет костра жуткую покалеченную руку – я всегда отворачиваюсь, когда вижу ее.

– Все в сборе? – спросил Пророк, и Дуб стал нервно всех пересчитывать, будто и так не видит, что все. Он касался каждого рукой, называя по номерам, я всегда напрягаюсь, чтобы не вздрогнуть. Наконец Дуб закончил и доложил:

– Все. Молчим и слушаем.

Тогда Пророк сел, вынул из-за пазухи тонкую книгу в кожаном переплете, и все тут же замолчали и приготовились слушать.