Матисс быстро установил себе рабочую рутину. Он делал наброски по утрам и рисовал днем. После он отправлялся верхом в поросшие хвойным лесом холмы полуострова или к низкому маяку на мысе Спартель. В дни отлива он ездил по пляжу. Иногда он ходил в единственный кинотеатр Танжера «Тиволи», где показывали кино в 9 вечера по вторникам, четвергам и субботам и в 5 вечера по четвергам, субботам и воскресеньям. Гуляя по Пти-Сокко в Медине, он мог застать Уолтера Харриса сидящим на террасе кафе или играющим на пианино внутри. По вечерам он читал о приключениях Арсена Люпена, разрезая страницы романа, затем рано ложился спать. «Не думай, что я здесь занимаюсь чем-то невероятно интересным, кроме работы»[1], – писал он Амели, часто информируя ее, как идут дела. Детям, оставшимся с родственниками на Корсике, он отправлял письма: «Тут всегда одно и то же. Кроме работы над картинами, я только ем, сплю…»[2].
В Танжере не было музеев и галерей. Гран-Театро Сервантес еще только строился. Его откроют в течение года и туда будут приезжать такие великие таланты, как, например, итальянский тенор Энрико Карузо. Французская диаспора только начинала расти, вскоре открылся Лицей Рено. Скачки на лошадях по пляжу проходили весной и летом. Матисс был христианином, поэтому не мог заходить в мечети, марабуты, святилища. Будучи приезжим, он не мог посещать великолепные дома города, украшенные мозаиками, искусно сделанными мавританскими предметами быта и украшениями. По мнению британского дипломата, направленного в тот год в Танжер, город оставался «замкнутым и социально угнетающим»[3].
В путеводителе «Зимние курорты Средиземноморья», опубликованном следующей зимой, в разделе «Увеселения», также отмечали нехватку развлечений: «Посетители, конечно, не ожидают, и даже были бы крайне недовольны, если бы нашли в Танжере развлечения и увеселения, типичные для обычного европейского курорта – музыку, театры, променады, кафе и т. д. Основное очарование зимнего Танжера – кроме прекрасной погоды, возможность увидеть мавританскую культуру и обычаи, и вообще, жизнь Востока во всем ее небезынтересном разнообразии. Даже недостатки Танжера – плохо вымощенные улочки, отсутствие дорог, средств передвижения (кроме мулов и ослов), уличного освещения и сточных труб, с готовностью прощает художник и любитель всего живописного. Все это демонстрирует нежелание модернизировать город. Поэтому раздел напоминает в данном случае главу из труда добросовестного историка Исландии, посвященную змеям на острове, написавшего лишь: “В Исландии нет змей”»[4].
Матисс приехал в Танжер не ради званых вечеров, казино, танцев под живой оркестр. Он приехал работать. Поэтому его все устраивало. Спокойный распорядок дня: приемы пищи, работа над набросками и полотнами. Сосредоточенная, ничем не нарушаемая концентрация на собственной работе вдали от кубизма, критиков, салонов и язвительных сторонников Пикассо.
В Танжере Матисс мог работать без постоянно отвлекающего влияния мира искусства.
Хотя внешне заурядный Матисс, спускавшийся в обеденную залу после звонка, не вызывал любопытства у гостей «Отель Вилла де Франс», его картины, написанные в Танжере, наверняка бы их шокировали. Несмотря на то что он использовал меньше ярких цветов, чем в фовистский период творчества, он продолжал создавать совершенно нестандартные картины. Их отвергала и широкая публика, и даже наиболее толерантные представители академических кругов живописи и другие авангардисты. В них не было ничего типичного. Увидев резкие цвета в его работах, большинство других художников буквально называли Матисса сумасшедшим. Даже Гертруду Стайн они смущали.
Несомненно, многие гости отеля, удивились бы, обнаружив, что создатель таких радикальных картин – вот этот аккуратно одетый джентльмен в очках, попивающий минеральную воду в обеденной зале или любующийся цветами в саду.
Внешняя буржуазная респектабельность Матисса в сравнении с картинами, которые он писал, человек и его творчество, создавали неожиданное противоречие. Американская художница и журналистка Клара МакЧесни писала в журнале The New York Times Magazine, посетив летом его студию в Исси-ле-Мулино: «Сам Матисс оказался вовсе не таким, каким я его воображала – не длинноволосым наряхой, а чисто одетым, степенным господином, белокурым здоровяком, он показался мне больше похожим на немца, чем на француза, а благодаря его простому и сердечному обращению мне сразу стало с ним легко»[5]. Матисс знал, что его картины создают заведомо неверное представление о его личности. «Да, да обязательно, расскажите американцам, что я самый обыкновенный человек, – умолял Матисс МакЧесни, – что я примерный муж и отец, у меня трое чудных детей, я хожу в театр, люблю верховую езду, что у меня хороший дом и прекрасный сад, цветы и все что полагается человеку»[6]. Стиль его картин, подчеркивал он, не является отражением его личности.
Марсель Самба отметил эти предрассудки относительно своего друга в написанном в следующем году эссе (возможно, самой длинной работе о художнике на тот момент). Матисс вызывал разные реакции от скандалов до жалости и зависти, писал Самба. И почти все суждения о его друге оказывались неверными. «Если отмести легенду, настоящий Анри Матисс – это человек, выходивший к воротам в одежде для работы в саду, когда вы звонили в колокольчик в Кламаре, реальный Матисс – это не монстр, не буйный помешанный, не хулиган и не жулик, не умелый манипулятор в мире снобов и скандалов, – писал Самба. – Совсем наоборот. Светловолосый джентльмен, говорящий медленно и обдуманно, он производит впечатление серьезного и вдумчивого человека»[7].
Гости «Виллы де Франс» могли пожаловаться на химические запахи скипидара и растворителя, доносящегося из 35-й комнаты и распространяющегося по всему коридору. Большинство не были художниками, не принадлежали к богеме. В основном там жили представители среднего класса или духовенства. Они не ожидали, что остановятся в заведении, где угловая комната на третьем этаже окажется студией художника, где будут создаваться одни из самых прогрессивных картин своего времени. Однако управляющая игнорировала эти жалобы, ведь она помогала Матиссу найти модель и даже отыскала для него место на территории гостиницы, где он смог тайно нарисовать Зору прошлой зимой.
На территории «Отель Вилла де Франс» Матисс мог сконцентрироваться и работать относительно спокойно.
Танжер оставался городом немощеных улиц и открытой канализации, поэтому спускаться туда было опасно для чувств и нервов. На рынках Матисс встречал нищих с открытыми ранами, лужи крови от недавно забитых и освежеванных животных, кости, грязь, смешанную с экскрементами. Прогулка по Танжеру – занятие не для малодушных. Как сказано в британском гиде того времени, «В городе нет улиц в нашем понимании этого слова. Однажды [известный французский акробат-канатоходец Шарль] Блондин отметил, что ходить по веревке проще». Погонщики мулов и ослов торопили своих животных, и те двигались с грузом по улицам, заставляя Матисса уворачиваться и прятаться в закутки, чтобы они могли протиснуться.
Каждый раз, выходя в кафе, или на французскую почту в Пти-Сокко, обменять деньги на улице Сиагинс, или даже сделать наброски Касбы, приходилось отбиваться от «зазывал и якобы гидов, которые знают по дюжине слов на каждом языке», – писал путешественник, посетивший город за год до Матисса. – Вас почти заставляют покупать открытки с видами, плохого качества поддельные мавританские побрякушки, шарфы, шали, бижутерию, бусины из янтаря, кинжалы, пистолеты, рожки для пороха, красивое, но бесполезное мавританское оружие»[8]. Туристов постоянно обдирали. Этого можно было ожидать и даже, по словам тогдашнего американского консула, гарантировать: «В некотором смысле мавров и евреев можно оправдать в том, что они смотрят на туристов в Марокко как на свою законную добычу. Насколько мне известно, всех иностранцев они считают отребьем с нечестивой земли, безмозглым и не уважающим их богов. Единственное, что у нас есть, это деньги. Так что возможно нас считают чем-то вроде рыбы, плывущей в сеть»[9].
Матисс идет в Касбу, внимательно глядя под ноги. В руках переносной мольберт и набор красок. Он прошел через ворота и направился вперед, по узким мощеным улочкам, мимо полукруглого марабута, который он писал прошлой зимой, мечети Касбы, дворца султана, Дар-эль-Махзен.
Приземистый извилистый дворец был построен в начале 1700 года пашой Ахмедом бен Али аль-Рифи, отец которого командовал Шерифской армией, выгнавшей британцев из Танжера в 1684 году. Ему же выпало восстанавливать фортификационные сооружения в городе, уничтоженные оккупантами перед уходом. Вынужденный отречься от трона предыдущим летом, в 1912 году, султан Абдельхафид отправился во Францию, а затем вернулся в Танжер, договорившись о праве жить в городе. Со свитой в 168 человек он занял Дар-эль-Махзен XVII века, где ждал, пока ему построят новый дворец. Именно там он жил, когда Матисс вернулся в Танжер. Однако султан так и не переехал в новый дворец. С началом Первой мировой войны французы отправили его в изгнание в Испанию и прекратили выделять деньги на его содержание за симпатии к Германии. Власти Италии приобрели новый дворец в 1927 году. Сейчас там расположены, помимо прочего, итальянский клуб и популярный ресторан «Casa d’Italia».
К дворцу прилегали мужская и женская тюрьмы. Посетителям за деньги разрешалось посмотреть на заключенных-мужчин, плетущих корзины. Вид изголодавшихся людей, сгорбившихся в камерах, был, однако, не из приятных. Построенная в 1700‐х годах тюрьма работала вплоть до 1970‐х годов. Во время пребывания Матисса в Танжере она была популярным туристическим местом, ее даже рекламировали в гидах.
По диагонали от дворца на широкой площади стоял местный суд. По утрам сквозь мраморные колонны фасада можно было разглядеть кади[27], сидящего на коврике из тростника и вершащего правосудие.
Но, как и предыдущей зимой, Матисса такие живописные сцены не интересовали. Он шел дальше.
За правительственными зданиями находились ворота Баб эль-Асса, южного входа в Касбу, от которого тропинка под резким наклоном спускалась в густонаселенную Медину. С платформы наверху лестницы предыдущей зимой Матисс сделал много набросков и написал «Вид на бухту Танжера». На этот раз он поставил мольберт внутри арки, дабы запечатлеть сами ворота. Еще один вид из окна, но на этот раз восточного, с аркой в форме подковы – элемента исламского мира, – обрамляющей старый город.
Голубой, похожий на замочную скважину проход является доминирующим элементом «Входа в Касбу». Серия повторяющихся арок показывает толщину древних стен (см. изобр. 22). Ярко-красная, как роза, тропинка приветливо ведет взгляд зрителя в Медину с плоскими крышами, выбеленными солнцем стенами и зелеными решетками, увитыми многочисленными цветущими розами.
Голубые тени города занимают большую часть холста. Залитый палящим полуденным солнцем, Танжер погружен в дрему. Картина дышит спокойствием. Темная фигура – бовваб, страж, ответственный за открытие высоких дверей утром и их закрытие вечером, следит за входящими и выходящими. Он тихо согнулся под аркой. Фигура, переданная только контурными мазками, сливается со стеной.
«Асса» буквально переводится как «палка», и название ворот, Баб ал-Асса, можно перевести как «Ворота Наказаний» (плетью, хлыстом или даже кулаками). Они так названы из-за обычая солдат бить заключенных, проходящих через ворота на пути в тюрьму. Матисс вполне мог услышать их вой и вскрики, когда стражники оставляли на спинах заключенных «белые полоски, подобные решетке тюрьмы»[10]. Картина Матисса врет и относительно названия, и репутации этих ворот. От нее веет спокойствием и миром.
Произведение написано на холсте такого же размера, что и «Вид из окна». Потрясающая, насыщенная абстракцией работа – самое загадочное и запоминающееся произведение художника.