Прошли уже Воронеж и оставляли справа Липецк, когда Борис понял, что больше не может. Невыносимо ломило спину и колено. В старом «кашкае» пахло кислым, человеческим, и бензином немного. Из Крыма автомобиль тащился третьи сутки, а устал давно, года три назад, когда перестал набирать больше сотни, и Боря, будучи человеком дисциплинированным и осторожным, ни в коем случае никого не пытался обгонять, а бесил и задерживал весь поток, продавив педаль газа вполовину: на шестидесяти километрах ему было комфортно, а на сервис денег не было.

Ольга отрешенно смотрела в окно который час, дежурно кивая и сидя в своем телефоне. За двадцать лет они сказали друг другу столько всего, что знаменитый совет разговаривать в машине на долгих перегонах казался неуместным и даже немного неприличным. Оба прокляли желание съездить в отпуск на своем авто и терпели сейчас последние часы вынужденного сосуществования, мечтая о душе, о широкой кровати, на которой необязательно касаться чужого потного тела, и о прогулке по району, даже по офису, который через два дня ждал – каждого свой – в разных концах Москвы.

– Может, заночуем? – Осторожной интонацией Боря выдавил великую усталость. – Не вижу уже ни черта. А с утра быстро ускачем, до обеда дома будем.

Оля вздохнула и открыла телефон:

– Ну давай… Но не ручаюсь, конечно, что приличное найдем. Тут для дальнобоев в основном всякое. Да и домой хочется. – Последняя реплика была чем-то вроде средства последней надежды, но Боря умело ее проигнорировал, будто не услышал совсем.

Впрочем, секунд двадцать спустя она оживилась.

– А денег потратим? – Боря по голосу понял, что в телефоне она увидела то, что ей очень понравилось, и от него требуется лишь формальное согласие, потому что деньги будут ее и лучше дать ей возможность расстаться с ними, раз уж что-то такое удачное она нашла.

Быстро сунула ему под нос телефон, зная, как муж раздражается, если его отвлекаешь от дороги, но так, чтобы успел заметить: современная классика, с колоннами на балконах, подсветкой интересной, и все такое зефирно-пастельное. Отель казался дорогим.

– Богато. – Борис сощурился, рассматривая знаки на вечереющей трассе, и замедлился еще больше, что вызвало бурю недовольства сзади – сразу же на встречку рядом вылетела сердитая «приора» и вильнула за фуру перед ними. – Ну надо брать, чего. Бронируешь?

– Джакузи там. – Жена рассматривала номера, листая быстро фото на экране. – О, пишут, винный внизу, даже ресторан есть. Блин, красота какая! Кровать огромная.

Боря недоверчиво взглянул на жену. Вино, кровать, джакузи – не намекают ли ему на близость, коей у них не было уже полгода вроде бы, и не было на то особых причин, а просто не хотелось никому. Ей как будто не особо и приятно, а ему – скучно, да и лишний вес с одышкой.

– Откуда здесь только роскошь такая? – вслух подумал он. Они оба любили гостиницы. Плохие и хорошие, дорогие и те, в которых скрипели кровати-полуторки, а на завтрак давали дешевую колбасу и кусок кислого белого хлеба. Двадцать лет назад молодой выпускник средней школы Борис решил подработать на ресепшене открывшегося у него в поселке отеля, а Ольга заехала туда на древней и зеленой, пропахшей маслом и бензином «восьмерке», что выдали ей на первой в жизни работе. Там они и познакомились.

– Взяла. – Олин телефон провибрировал, подтверждая транзакцию. – Еще пара километров, у Затишья – направо, и еще три километра до города.

– У чего направо? – не понял Боря.

– Ну город, наверное, или деревня, бог его знает. Не пропустишь, короче.

И снова замолчали.

Паркуясь у отеля в маленьком аккуратном полугородке – ряд частных коттеджей да несколько высоток, не более пяти этажей, – Борис спросил, оглядывая здание:

– А название?

На строгом, непонятно как проникшем в область неоклассическом здании вывесок не было, лишь чернели стильные французские окна да белели те самые столбики колонн на узких символических балконах.

Оля заглянула в телефон.

– Отель «Отель», – неловко хихикнула.

– «У погибшего дальнобоя», – криво улыбнулся Борис и со стоном вылез из замолчавшей машины. Подумал, что аллюзию она не поняла, книжку точно не читала, а жаль, иногда хотелось, чтобы понимала. Сказала, как всегда: «Да ну тебя».

Вход – две высокие стеклянные двери, даже ар-деко сюда прокрался – был закрыт, и он нажал на кнопку звонка. Через пару секунд раздалось жужжание и их пустили в маленький предбанник, из которого наверх уходила лесенка ступеней в восемь.

Ощущая, как в резиновых пляжных тапках ноют мозоли и как врезается в плечо спортивная сумка с «ночным» – основное барахло из машины забирать не стали, – поднялись и оказались в пастельных цветов небольшом холле. Маленький стол, пара кожаных кресел с высокими спинками, живые георгины в вазе на декоративном комоде и стойка ресепшена с мраморной столешницей, отдающей перламутром. И ни души.

Оля заглянула за стойку и в темнеющий коридор слева от нее. Ковролин гасил все звуки, и внутри здания стояла абсолютная тишина. Протянула руку к золотистому звонку – показалось, что звон раздался на весь этаж.

Подождали секунд пятнадцать, дальше Борис пробурчал «Ну чего такое-то, а?» и увидел наконец: на стойке лежали в мини-конвертах две ключ-карты.

«Добро пожаловать в наш отель», – было написано на каждом конверте от руки.

– Вышли покурить, – понимающе кивнул Боря, взяв оба конверта. Взгляд его зацепился за кресло, что спряталось здесь же, за стойкой, меж древним монитором, ящиками с номерами в стене и кнопочным гостиничным телефоном. Почему-то висящий на спинке кресла пиджак показался ему ужасно не к месту, ярко-красный, совершенно не подходящий по стилю этому зданию и этому холлу, будто из нулевых со своей деревенской расцветкой прибывший, немного похожий на форму аэрофлотовских стюардесс.

– Ну заселяемся тогда, наверное, – неуверенно протянула Ольга и вдавила кнопку лифта, увидев на ключ-карте номер «412». Они оба очень многое и очень давно произносили неуверенно, ожидая подтверждения друг от друга, даже в мелочах.

– Угу, пошли. Все тело зудит. А они джакузи обещали. – Боря подхватил сумку и вошел в просторную кабину лифта. Пожалуй, что и приключением это можно назвать, ведь ничего, ровно ничего не происходило с ним и с ней двадцать лет подряд, отчасти потому, что сам он сократил вероятность всего, что могло произойти, до нуля.